Многие читатели, видимо, полагают, что в этом руководстве оставлено без внимания немало трудных вопросов. Не создают ли эти оплошности картину в розовых тонах? Как быть с непростыми отношениями между правительством и университетами, отягощенными предоставлением денежных средств на исследования, оплатой накладных расходов, проблемами секретности и тому подобным? Отношения между университетами и частным сектором тоже остались за пределами книги. Отсутствует глубокий анализ последствий финансирования прибыльных исследований и возрастающего участия факультетов в передаче технологий и частном предпринимательстве. А как быть с конструктивными изменениями, проблемами полов, меньшинств, отношениями с общинами… список может быть гораздо более длинным.

Я решил оставить эти проблемы на втором плане по двум причинам. Во-первых, я тщательно и намеренно ограничивался предметами, которые мне близки и знакомы по личному опыту. Сама природа работы декана такова, что он занимается главным образом внутренним управлением факультетом. Внешние отношения – царство ректоров и других августейших персон. И многие так называемые трудные проблемы обусловлены внешним давлением – давлением реального мира. Конечно, вторжения внешнего мира чрезвычайно важны для функционирования факультета, однако выработка политической линии и соответствующие решения осуществляются индивидами, которые представляют весь университет, а не одну его часть (см. примеч. 1). Когда, например, правительство разрабатывает политику покрытия накладных расходов – косвенной стоимости правительственной исследовательской деятельности, – переговоры ведутся с вице-ректорами, а не с деканами.

Кроме того, и это во-вторых, я не уверен, что это действительно трудные проблемы. Они больше волнуют общественность и регулярно обсуждаются на страницах газет и журналов. Их очевидная важность часто увязывается с нынешней борьбой за улучшение американского общества – например, со стремлением искоренить расизм и сексизм – или с непосредственными проблемами государственной политики. В этих сферах жизни происходят изменения, и мы можем надеяться на ослабление и даже решение проблем. На мой взгляд, вещи, которые я обсуждал, более фундаментальны. Как следует выбирать профессоров? Как управлять университетом? Кого мы должны принимать? Чему учить? Это реальные, трудные и извечные для университетов вопросы. Они непреходящи.

Я хотел бы, однако, посвятить несколько страниц типу поведения – соблазну, – который, вероятно, никогда не уйдет из колледжей и университетов, даже в том случае, если эти институты достигнут гораздо более высокого уровня социальной интеграции, чем это мыслимо сегодня. Я имею в виду отношения полов и сексуальное домогательство – проблемы, к сожалению, обычные во всех обществах во все времена. Однако их слишком редко обсуждают или же пытаются решить. Несомненно, это особо важный вопрос для системы высшего образования в силу инвариантной природы нашей демографии: молодые (взрослые) студенты и факультетские преподаватели разных возрастов, имеющие над ними определенную власть. В огромном большинстве случаев мужчины домогаются женщин, и только в последние годы женщины перешли в контратаку. В силу обстоятельств я не только прекрасно знаю эту проблему, но и выработал общефилософский подход и конкретные линии действия и контроля (см. примеч. 2).

В чем же состоит «проблема»? В академическом контексте термин «социальное домогательство» можно использовать для характеристики широкого спектра поведения. Фундаментально важным элементом является недолжное личное стремление наставника или другого должностного лица воздействовать на оценки студента (студентки) или каким-то иным образом воздействовать на учебу или профессиональное будущее студентов. Такое поведение неприемлемо с точки зрения норм университета, поскольку оно свидетельствует о непрофессионализме, который серьезно подрывает атмосферу доверия, существенно важную для академической жизни. Условия обучения и отношения между отдельными сотрудниками факультета и студентами существенно важны.

В последнее десятилетие мы значительно продвинулись в направлении совместного и равноправного обучения. Открытая дискриминация женщин встречается чрезвычайно редко. Большинство членов факультета пытаются относиться ко всем студентам как к личностям, а не как к представителям одной из двух категорий, выделяемых по половому признаку.

Тем не менее мы еще не достигли такого состояния, когда женщины не чувствовали бы себя в университетах в невыгодном положении из-за своей половой принадлежности. Студентки продолжают сообщать о поведении преподавателей, унизительном и оскорбительном по отношению к женщинам. Оно может быть незаметным и даже непреднамеренным. Может быть, поэтому полезно рассмотреть конкретные примеры, иллюстрирующие спектр поведения, которое компрометирует качество обучения особенно, но не только, в отношении женщин.

Некоторые преподавательские методы открыто враждебны к женщинам. Например, показывать слайды с изображениями обнаженных женщин – чтобы пошутить или из какой-то прихоти – во время серьезной, в целом, лекции – значит не только обнаруживать дурной вкус, но и унижать женщин. (Этот пример не придуман!)

Другие настораживающие действия преподавателей могут производиться просто бездумно и даже являться результатом особого стремления быть полезным студенткам. Здесь можно упомянуть о снисходительном обращении к женщинам, когда в аудитории идет речь о таких предметах, как брак и семья, словно только женщины имеют «естественный» интерес к этой сфере жизни.

Для только что описанных преподавательских практик не существует специального термина. Их общая черта – фокусирование внимания на половых характеристиках в таком контексте, к которому секс не имеет никакого отношения. По этой причине для описания такого рода непрофессионального поведения часто используется термин «сексизм».

Переходя к отдельным сотрудникам факультета и студентам, я утверждаю, что любовные отношения, которые в иных обстоятельствах были бы естественны, не вызывают одобрения, когда в них участвуют любой преподаватель и любой студент, перед которым преподаватель (или преподавательница) несет профессиональную ответственность. Далее, такие отношения могут подорвать атмосферу доверия, важную для успеха процесса обучения. Понятие профессионализма имплицитно предполагает понимание должностными лицами, что в их отношениях к студентам всегда присутствует элемент власти. Они обязаны не злоупотреблять (и не создавать видимости злоупотребления) той властью, какой облечены.

Преподаватели должны знать, что любые романтические отношения со студентами могут привести к формальному действию против них, если студент подаст соответствующую жалобу. Даже в том случае, когда обе стороны согласились на такого рода отношения, именно служащий или преподаватель, в силу своей профессиональной ответственности, будет держать ответ за непрофессиональное поведение (см. примеч. 3). Поскольку аспиранты, помогающие в преподавании, в отличие от членов факультета, еще не привыкли прилагать к себе термины профессиональной ответственности, они должны проявлять сознательное благоразумие в своих отношениях со студентами, которых обучают или экзаменуют.

Другие любовные отношения между профессорами и студентами, возникающие вне контекста преподавания, могут также привести к трудностям. Вступая в личные отношения со студентом, перед которым в данный момент должностное лицо не несет профессиональной ответственности, сотрудник должен помнить о постоянной возможности изменения положения, когда он должен будет принять на себя ответственность как преподаватель или экзаменатор. Взаимоотношения между преподавателями и студентами асимметричны в корне.

По моему мнению, эти принципы применимы и к профессорам, занимающим постоянные штатные должности, и к младшим преподавателям (см. примеч. 4). Возможности для злоупотребления властью совершенно обычны и открыты, и для всех конкретных нарушений я настаиваю на открытом разбирательстве и строгом наказании.

В сексуальных проблемах нет ничего смешного, однако, как часто бывает, серьезные темы вызывают смех. Готовя мое послание к факультету, мы оплатили широкий опрос студенток, преподавательниц и сотрудниц по вопросам отношений полов. Результаты были не слишком приятны: более трети всех опрошенных сообщили, что в той или иной форме сталкивались с недолжным поведением представителей противоположного пола. Один вопрос, обращенный к женщине-профессору, гласил: испытывали ли вы когда-либо сексуальные домогательства со стороны человека, занимающего вышестоящую должность? Она ответила: Генри Розовски – единственный человек рангом выше меня, и он – совершенный джентльмен. Анонимная и щедрая похвала (см. примеч. 5).

Более пространное и личное послание пришло от профессора Дж. К. Гэлбрэйта.

Дорогой Генри,

я был, как ты понимаешь, и очарован и расстроен твоим недавним посланием от имени Совета факультета, названным «Сексуальное домогательство, связанные с ним проблемы». Мне доставило удовольствие твое красноречие и изящество языка, которым, в соответствии с гарвардскими стандартами для такого рода дел, написано твое письмо. Упоминание о «любовных отношениях» в «учебном контексте» великолепно и отражает истинно гарвардское остроумие и даже восприимчивость, характерную для всей Новой Англии. В течение нескольких лет я был консультантом одного из наших знаменитых словарей – я имею в виду «American Heritage Dictionary». Я сегодня говорю его редакторам, что они должны впредь следовать такому словоупотреблению, дабы получить одобрение здесь, в Кембридже.

Мое огорчение личное. Более 45 лет назад, будучи уже вполне взрослым членом факультета и получив должность на трехгодичный срок, я влюбился в молодую студентку. Это произошло вне учебного контекста; однако против «ситуации» неучебного романа ты тоже предостерегаешь. И вполне предсказуемым последствием (требуемым и в наши дни) этого отпадения от факультетского и профессионального этикета было то, что мы поженились. Так, и даже счастливо, все и осталось до сих пор. Но сейчас о моем огорчении. Как старший член этого сообщества, я остро осознаю необходимость быть примером для более молодых и, возможно, более пылких членов факультета. Я делаю все возможное, чтобы исправить свою ошибку. Моя жена, не надо и говорить, разделяет мое стремление. Что ты посоветуешь?

Я ответил:

Дорогой Кен,

я счастлив, что мое письмо о сексуальном домогательстве внесло какую-то радость в твою жизнь. Однако я глубоко сожалею о причиненном огорчении. Мои предупреждения против неучебного романа не особенно строги: главным образом я подчеркиваю необходимость «восприимчивости». Зная тебя, я уверен, что это никогда не было проблемой. Но я понимаю твое ex post (после свершившегося (лат.). – Примеч. ред.) чувство дискомфорта. Две мысли приходят на ум: одна чисто человеческая, а другая деканская. Сие происшествие, как ты разъясняешь, случилось более 45 лет назад. Я убежден, что к нему приложим закон о сроке давности. Как декан и как некто, обвиненный недавно одним членом факультета в кардинальских замашках, я был бы счастлив послать тебе индульгенцию. Как насчет кафедры, чтобы отпраздновать ваш счастливый союз и вспомнить время, когда роман – учебный и неучебный – был в моде?

«Отсюда ясно, – заметил Гэлбрэйт, – что ни один гарвардский декан никогда не ответит на письмо, не намекнув на потребность в финансовой поддержке, вроде пожертвования на новую академическую кафедру» (см. примеч. 6). Мне очень хочется закончить книгу этим глубоким замечанием. Но я не сделаю этого, потому что наша последняя тема требует краткого пояснения.

Самое странное – что я написал положительную книгу об университетах и высшем образовании. В последнее время критики обычно именовали нас недоумками, культурными невеждами и защитниками профессорского жульничества. Говорили, что мы культивируем чрезмерную специализацию и обскурантизм, и хор критиков звенел из всех уголков нашего разношерстного общества, объединяя некоторых студентов, родителей и выпускников, прессу и политиков, представителей нашего профессорского цеха. Блум, Хирш, Беннет, Бойер развернули свою тяжелую артиллерию против университетов и добились громкого успеха. Совсем недавно в докладе «Гуманитарные науки в Америке» (1988) (см. примеч. 7), изданном женщиной – председателем комитета Национальных пожертвований на гуманитарные науки, восхвалялся интерес широкой публики к литературе и искусству, нашлись добрые слова для телевидения, слышались аплодисменты музеям, библиотекам и государственным советам по гуманитарным наукам. Но госпожа Чейни не смогла сказать почти ничего хорошего о колледжах и университетах.

Эта лавина резких суждений напоминает мне один анекдот. Американца, француза и японца захватила банда террористов. Утром должна была состояться казнь. Каждому узнику было обещано выполнить традиционное последнее желание. Француз просил о возможности слетать на шикарный ужин в его любимом парижском ресторане. Японец желал прочитать последнюю лекцию, в которой раскрывался бы настоящий секрет успешных техник управления, внедренных в его стране. Американец попросил, чтобы его застрелили до этой лекции… страдание от еще одной проповеди казалось ему невыносимым.

Мне ясны две вещи. Моя миролюбивая установка приведет некоторых людей в бешенство. Положительные оценки не очень популярны в интеллектуальных кругах. Но я знаю также, что «застрелите меня до» тоже нельзя назвать здоровой позицией. Почему я такой странный человек?

В моей книге обсуждались многие темы, которые так часто волнуют наших критиков: например, студенческая программа, соотношение преподавания и научных исследований, система постоянных штатных должностей, поступление и управление. Однако мои выводы резко отличались от наиболее распространенных – в целом я радуюсь, а не сетую. И не потому, что в центре моего внимания находились «две трети самых лучших». Некоторые наши обвинители считают университеты и университетские колледжи главными грешниками; они видят в нас идеальные примеры того, что, по их мнению, заслуживает порицания в американском высшем образовании.

Упомянем здесь о некоторых вещах, наводящих на размышление. По крайней мере на настоящий момент, наиболее ярые наши критики имеют отчетливо правые политические убеждения. Не ощущают ли консервативные критики легкого неудобства из-за нашей очевидной приверженности свободному рынку? Разве рынок не воплощает их идею совершенного судьи? Частные университеты обвиняются в просеивании студентов через высокие ставки платы за учебу, но ведь существуют более дешевые государственные заведения примерно такого же уровня. Говорят, что университеты уделяют слишком много внимания исследованиям и слишком мало – преподаванию. Но ведь в нашей образовательной системе большинство институтов вообще не проводит исследований. Иногда нас обвиняют в том, что нас интересуют только аспиранты. Однако будущий студент может свободно выбирать из многочисленных колледжей, которые едва ли когда-либо видели аспиранта. Университеты не имеют монопольной власти. Мы действуем на рынке с чрезвычайно развитой конкуренцией и выживаем только потому, что умеем привлечь тех, кто нуждается в наших услугах. И некоторые институты, очевидно, делают это очень хорошо.

Позвольте мне пояснить, что я согласен со многими конкретными критическими замечаниями в наш адрес. Непоследовательные программы, невнимательные профессора, курсы «не бей лежачего» – в каких бы университетах это ни имело место – расстраивают меня по крайней мере так же, как и наших инквизиторов. На самом деле мы отличаемся, я думаю, тем, насколько частыми считаем эти недоработки. Что важнее, меня беспокоит более глубинный слой установок и более широкие выводы, которые я считаю необоснованными.

Я не верю, что благодаря высшему образованию можно достичь каких-то сверхрезультатов.

Я не испытываю ностальгии.

Я знаю, что всегда будет существовать различие между идеалом и реальностью.

Прежде всего, о преувеличенных надеждах на то, что образование есть ответ на социальные неурядицы. Ясно, что нынешнее негативное отношение к высшему образованию объясняется студенческим бунтом 1960-х годов, поражением во Вьетнаме, упадком конкуренции в стране и другими общенациональными бедами. Короче говоря, негативизм питается всеми недовольствами, существующими в нашем обществе. Наблюдатели, критики, обычные граждане смотрят на государство, разочаровываются в нем и обвиняют школы. Например, в плохом функционировании экономики легче и удобнее обвинить школы бизнеса, чем управленцев и рабочих, да и работники сферы образования вносят посильный вклад своими чрезмерными обещаниями. Мы исходим из того, что образование обеспечивает хорошие рабочие места, и когда этого не происходит – как в 1970-е годы, – наступает озлобление. Мы продаем образование в разрезе карьеры или добавленной стоимости, вместо того чтобы рассматривать его как цель в себе, позволяющую вести достойную, разумную жизнь, причем не обязательно более обеспеченную в денежном отношении. Слишком многие из нас путают хорошее образование с добродетелью, и когда публика читает о выпускниках знаменитых университетов, пополнивших ряды среди спекулянтов и других обманщиков, они делают негативный вывод о качестве высшего образования в Америке. Каждый сотрудник факультета должен знать, каждый администратор знает, а каждый декан навеки убежден, что связь между характером и образованием очень слаба. Вспомните, многие нацисты читали хорошие книги. Они были продуктами вызывающего всеобщее восхищение классического образования. Я уверен также, что японские летчики, которые бомбили Перл-Харбор, имели – точнее, имели бы – высокие показатели по тесту SAT. Я просто думаю, что позитивное и непосредственное влияние образования ограниченно. Лучшее образование, в среднем, должно вести к более высокому уровню гражданской добродетели, которая является основной посылкой нашей демократии. Однако всегда будут многочисленные исключения.

Значительная часть современных придирок основывается на ностальгии – эмоции, которую я не разделяю. Считается, что около 40 лет назад, когда господа Блум, Беннет, Хирш и я были студентами, стоял золотой век, и, как иронично сказал Джон Бакен, с того времени цивилизация пребывает в упадке. В те чудесные дни сущность была сущностью и главным словом было «джентльмен»; восторженные студенты сидели у ног милостивых менторов, участвуя в сократическом диалоге (такой образ появился в 1930-е годы в голливудской версии Оксфорда). Эти замечательные деньки были нарушены крайностями 1960-х годов: наркотиками, сексом, инфляцией ценностей, презрением к классике и рок-музыкой.

Сегодня университет нравится мне больше, чем 40 лет назад, и это, возможно, дает мне основания для оптимизма. Это также мое самое важное отличие от критиков. Действительно ли общее образование – столь лелеемое нашими критиками – исчезло в нескольких последних поколениях? Только в том смысле, что студенты и профессора были гораздо более однородны: прием в университет, независимый от имущественного положения, был неизвестен; евреи, американцы африканского происхождения, азиаты и женщины встречались редко; было мало национальных университетов и еще меньше национальных стипендий. Таким образом, состояние общего образования было не столько отражением достоинств программ или педагогов, сколько последствием узких классовых привилегий. Было более дешевое, более легкое общее образование, привилегия немногих, и я не стремлюсь вернуться в то время. Действительно ли правда, что 40 лет назад мы – студенты сидели вокруг наших общежитий, кушая печенье, запивая его молоком и рассуждая о достоинствах квартетов позднего Бетховена? А сейчас только и существует выбор между панками или тяжелым роком, грохот которого гарантирует глухоту к 30 годам? Только не в моем мире (см. примеч. 8).

Хотя моя общая оценка положительна, я знаю, что пропасть между идеалом и реальностью в высшем образовании велика. Это особенно явно видно, потому что в колледжах и университетах гораздо больше позерства, чем в начальных и средних школах. Профессора любят надевать мантию бескорыстия: плохо оплачиваемые слуги студентов и общества, искатели истины. И потом публика время от времени имеет возможность судить о нас по печати, – как о фальсификаторах научных фактов (мошенники!), жадных до денег (недавняя статья о Гарварде имела умный заголовок «In Pecwiia Veritas») (истина в деньгах (лат.). – Примеч. ред.) и порой даже непатриотах. Я сравнивал нас с судьями и священниками – преисполненными чувства собственного достоинства, сообщаемого мантиями, – однако академическое поведение не всегда соответствует этим идеальным стандартам. Это создает питательную почву для критики.

Все это не удивительно. Университеты неизбежно отражают состояние общества, его плюсы и минусы, подъемы и падения. Это одна из причин, в силу которых в новое время репрессивные общества никогда не были кровом для великих центров образованности. Однако мы не можем собственными силами изменить общество или вывести его из состояния дикости. Наше руководство должно быть ограничено. Мы можем производить новое знание, прививать профессиональные навыки и обучать свободным искусствам. Мы не можем в одиночку ликвидировать расизм, нищету или наркоманию. В корыстолюбивом обществе мы не защищены от соблазна. Мы не можем быть райским островом в океане неблагополучия.

Однако умеренность и реализм по отношению к возможностям высшего образования ни в коем случае не предполагают, что наша роль в определении качества жизни общества мала. Мы идем впереди в сфере развития идей и поиска альтернатив. Мы обучаем студентов в царстве искусства, пытаясь в то же время всеми доступными нам силами расширить границы этого царства.

Нашим многочисленным критикам я говорю: honi soit qui mal у pense (стыдно тому, кто подумает плохо); то, что на первый взгляд кажется злом, может оказаться чем-то незначительным, невинным или же отражать более широкие общественные нравы. Нам я говорю: не самоуспокаивайтесь, стремитесь к большему совершенству, делайте пропасть между идеалом и реальностью как можно более узкой.