Пошли больше леса, нежели открытые взору просторы. Пока к Москве приближались, Тарас всё выискивал глазом настоящих москалей – какие они? Но проезжали то мимо оставленных вместе с церквами селений, то мимо чёрных пустошей, в коих угадывалось слинявшее в пепел и золу богатство усадеб. Одни деревни давно уж охолодели, а из живых, коли густой лес стоял рядом, все жители шустрее мышей утекали в чащобу прямо в виду татар. Обвыкли селяне при набегах.

Много разных страхов слыхал Тарас про Москву. Говорили, что москали до того ушлы, что не только палец им в рот не клади, а и собакам их даже издали куска хлеба не кидай – сначала оторвут в прыжке руку, а потом уж подумают, зажевать ли её хлебом или без того уже сытно, а корку – ту под плетень унести на голодный день. А и там, где москаль пройдёт, жиду потом разве паутиной торговать останется. А и баяли о дивном хлебосольстве москалей: только окажись у них на дворе, и не на Масленицу одну, так запечатают гостю брюхо блинами да пирогами, что можно после и на острый кол дать себя натянуть – разве только вздохнёшь с облегчением. Как такое могло уживаться в людях – не понять. Некогда битый татарами народ, москали, а и татарам некогда рёбра измял, ещё даже с земли не успев приподняться…

А ещё говорили, что на Москве храмы дивные! И не счесть их! Что ежели Москва ежом свернётся, то колоколенки и маковки так и будут златыми иголками торчать во все стороны. А уж звон колокольный! Как разольётся даже простой благовест, так прямо новая земля и новое небо, и сама Москва в тот час аки Небесный Ерусалим, пока оглохшие звонари не замрут, а вороны отомрут. Вот на ту красоту, им не виданную, и стремился теперь Тарас, заодно и про наказ Заруцкого не забывая.

Однако, когда увидал на большом бугре впереди-вдали полевых шатров пестроту и какую-то бестолковую хатную россыпь, а ветерок качнулся навстречь изрядной вонью, заминка у него в душе вышла.

– А где ж Москва? – вопросил он Рахмета, надеясь на облегчение.

– А вона и Москва, и царь ее, – всплеснул Рахмет нагайкой в сторону шатров.

Уже раз начав опасаться своей же охраны, подумал Тарас, а не заводят ли его куда совсем в иную страну. То-то уж больно петляли последние дни: солнце то впереди вставало, то со спины, а в последнее утро – с левого плеча. Нехорошо то! Татарин-сотник говорил, что ляхов хоронятся и объезжают Москву издали – и то также было непонятно Тарасу: почто?

Добро, что вовремя засинел легкими безрукавными зипунами сторожевой разъезд казаков-донцов, а то как бы не пришлось татарину новый гон за Тарасом учинять уж вовсе в неизвестную сторону.

Донцы-то веками всегда были более охочи Москву воевать, а не служить ей. Уж потом смирились и то для виду. А уж в тот век и вовсе мечтали-чаяли своего какого-нибудь полковника, да хоть и есаула, на московский стол царём посадить. Пестовали своего самозванца, и не одного. Однако, хоть норову хватало, да без сугубой помощи иноземной того дела было не решить.

Донцы были знакомые татарам, из хоругви Заруцкого Ивана Мартыныча. Рахмет сразу обратился к старшому по-свойски, по-татарски. Тот на татарском и ответил – и вот затараторили оба, будто земляки казанские.

Дивился Тарас. Здесь всё по-татарски, вокруг да около – ляхи. А где ж москали-то?

Стоявший рядом, стремя к стремени со старшим, казак, росточком немногим выше Тараса, вперился в него и стал ухмыляться чему-то. И вдруг встрял русским наречием:

– А что, Рахмет, не царя ли нового привёз?

– Не балуй, Илюха! – бросил в левый ус старшой.

– А чем плох? – сообразил недоумение донец. – Ликом беляв, да не москаль. Не глуп, да не хитёр – то видать. Мал, опять же, – можно и в рукав обратно сховать, коли что…

– Говорю ж, не балуй! – уже не шутя рёк старшой.

Тарасу велели спешиться и идти смирно. Рахмет сказал, что до царя нужно дойти скрытно от ляшских взоров.

Дивился Тарас, пока продвигались среди амбаров и дровников, среди наспех сколоченных и густо теснившихся хаток и будок, потом по капустным огородам. Это что же? Не в полоне ли руський царь у ляхов? То там, то здесь уворачивался Тарас ногой меж капустных кочанов мимо дерьма и хмельной блевотины человечьей: нічим не красиві були підступи до Москви…

За дровниками и узким низкорослым перелеском снова никакой Москвы и никаких златоверхих храмов не предвиделось, а Тарас попал словно в знакомое окружение – на большой походный казачий бивуак. Табором загибались повозки, внутри стояли палатки, и дымки тянулись ввысь над пирамидами из казачьих пик. Только коней стреноженных не хватало – пригодились для добрых, обширных денников ближайшие сараи-сеновалы.

Здесь стояли тушинские донцы, присягнувшие царю Дмитрею. Все они знали Рахмета, и все, на удивление Тарасу, кричали и сотнику, и Тарасу «сялам!» да «нихял!». Сам Тарас у здешних донцов никакого удивления не вызвал: в Тушине тем летом творилось истинно вавилонское столпотворение языков, одеяний, дворянских и воинских званий и чинов. Разве только появление смоляных ефиопов вызвало бы минутное изумление, а на скорую смену – хмельную радость: ага, вот и царица Савская привела свою хоругвь под руку истинного царя руського!

Когда остановились, Рахмет отошёл недалеко – и к нему тут же сошёлся малый кружок казаков. Татарин был немногословен поначалу, потом прибавил голосу, когда к нему подтянулся кто-то чином повыше, потом – ещё один, не ниже есаула. Вот тут ещё голосу прибавил Рахмет – и казачьи чины свели острые взоры на Тарасе.

Иной бы стал гадать хоть по облакам, хоть по воронам, что предвещают такие взоры, а Тарас ни мига не робел – он гадать ни о чём не любил и только думал, что пора Серку кормить.

Низкорослый весельчак, что в Тарасе кандидата на нового завалящего царька увидал, подошёл и протянул ему одной рукой овсяную лепёшку, другой – кринку:

– Жди тут же, на месте! Не сходи, пока не велят!

Тарас подумал, что в кринке молоко, но из горла дохнуло брожением. Вспомнив о шибком, опасном русском пиве, он нюхнул.

– Ты чего, белявчик, трусишь, квасом отравим? – ухмыльнулся донец.

– Неможно так думать, – простодушно покрыл чужую ухмылку Тарас. – Квас добрый, благодарствую, пане!

– «Пане»! – Всё лицо немыслимо изогнул казак. – На первый прощаю, на второй тут тебе любой из наших за ляшское-то «пане» сабелькой ухи острижёт.

– Благодарствую за добрый совет, добрый козаче, – был правленый ответ Тараса.

Донец фыркнул, как мерин на мушиный рой, качнул шапкой, махнул рукой и отошел.

Раз приказ не отходить, Тарас сначала сторожко отпил квасу треть кринки, укрепил её в одной из седельных сумок, а потом, пощупав лепешку, достаточно ли черства для лошади, свою треть сунул туда же, а большую долю стал рвать Серке под губы.

Прошло ещё время – и вдруг подошёл к нему сам есаул купно с Рахметом. Новый вопрос был внезапен – иной бы остолбенел:

– Хороводы водить умеешь?

– Ой, так не дівка ж я! – своим манером ответил Тарас.

– Ничего, – вдруг не осерчал, а улыбнулся есаул. – Сейчас тебя сама царица научит… Глаза не пучишь, вижу.

– Цариця-то краше инших всему научит, – просто сказал Тарас.

Выпучил глаза есаул. Потом спохватился:

– Шустрого Иван Мартыныч нашёл. Коли не умен, так ушл. Вот и слухай, коли ты таков ушлый разведчик, как о тебе слыхано.

Разобъяснил есаул Тарасу, что ценному вестовому к самому царю нужно проникнуть так, чтобы, опять же, не приметили ляхи, коих тут как слепней жарким летом на леваде. Для того – вот уж великая честь белявчику-коротышке! – сама царица затеет у дворца хоровод со своими девками, коих фрейлинами величает, а донцы в ту же честь кругом приплясывать и величать её начнут. Тут-то в общий круг и надо будет шмыгнуть вестовому, благо росточком невелик, а там уж весь бабий гурт и докатит его к дверям дворца.

Тут вдруг застеснялся Тарас столь великой чести.

– Так я и один пластуном скорее суслика до дворца шмыгну, только покажите куда, – честно предложил он. – І цариці напружуватися не треба[20]. И вам… – И чуть было не добавил «пане есауле».

– От блаженный-то! – вновь вскинул брови паче сабель есаул и невольно разразился долгим словом: – Так не в твоём степном бурьяне дворец – тут, как на майдане, притоптано. Делай по приказу всё – и героем будешь. А по-своему – на кол или в ясыри.

И есаул подмигнул Рахмету.

В два счёта переодели-обратили Тараса из низового в донца. Даже шапку невеликую подобрали и велели весь оселедец, уже начавший кругом обрастать пшеничной щетинкой, под шапку убрать. Серка не попятилась и не фыркнула – ей хозяин был знаком, люб и дорог во всяком обличии.

Донцов тут, около, роилось всё больше и всё серьезней, точно шершни своему гнезду угрозу почуяли. Все из них трезвы были.

– Ну, айда! – махнул рукой есаул. – Кобылку отпусти, приютят её, не боись.

– Так он её в свой кисет сховает покамест, – тотчас зазубоскалил язва-казачок Илюха. – Пущай по табачку в леваде погуляет.

– А и сама не пропадёт, благодарствую, – улыбнулся остряку Тарас.

Тот только фыркнул, уразумев, что над Тарасом подшучивать – только самому себе дурачком казаться.

Двинулись гуртом не торопко. Тарасу уж больно захотелось царский дворец увидать – невольно шагу прибавил и чуть было вперед из-под руки есаула не вылез.

– Ты не залупайся, низовой, как тебя? – локтем задвинул его назад есаул. – Тараской, что ли, будешь? Пойдешь, когда выпустим.

Но вскоре разглядел Тарас в щёлку меж рослыми донцами невеликий, крепко прибитый простор с сухой землею – вроде как майдан, окружённый шатрами, а посреди майдана – простую избу. Не мазанка была изба, конечно, – русская, рубленая, каких уже немало повидал на пути к Москве Тарас. Только эта была немало удивительной: вся украшена хоругвями и всякими флюгерами, точно в праздник девка – лентами. И при разнаряженной той избе, на всех углах, топтались во всей парадной броне и с длиннющими пиками стражи татарские, одеждой да и ликом вовсе не похожие на татар Рахмета. То были касимовцы из хоругви Петра, сына Арслана Урусова, до Святого Крещения – Урака бин Джан-Арслана, иже и зарубит Тушинского вора Дмитрея два с гаком года спустя…

– Ось дивовижна хата![21] – невольно обронил Тарас.

– Яка-кака тебе хата! – Тут как тут задразнился язва-казак Илюха. – То царёва есть палата! – И прибавил, дабы уяснил вконец невежда-низовой: – В ней сам царь и великий князь наш Дмитрей Иваныч нынче пребывать изволит.

Дивился Тарас: избёнка-то, коли её при Сечевой поставить, как малое дитя при мамке, окажется! Да и шатры с хоругвями и гербами обонпол того майдана, за «палатами царскими», повыше сих «палат» в небо глядят. Уж не брехали ли на Сечи да и в самом Киеве, что велика Москва, брехали оттого лишь, что далека она? А может, она, Москва-то, и раскидистого хутора не в силах посрамить?

– Разумей, то ведь временно, покамест царь наш и великий князь Москву не забрал, – милостиво, без подковырок разобъяснил Тарасу язва-казак Илюха, видя, как тот заморгал.

Послышались вроде как голоса девичьи впереди, на майдане. Невольно насторожился Тарас, вспомнив звон девичьего хоровода и величания, начавшихся лукавым пивом, а кончившихся и вовсе гробовой тишиною да рассеченной собакой под плетнём.

– Шустро протёк ужок наш, ну-ка взбодримся! – изрёк загадочные слова есаул.

Донцы, и вправду, подтянулись, а уж и было к чему – из «царских палат» высыпали и стали кружиться с песнями полдюжины дев в нарядных срядах. От пёстро-полосых, по-ляшски, юбок-плахт аж в глазах зарябило. Однако ж пели москальской речью и москальскими гласами.

– Сомкнись, шагом! – скомандовал есаул, как в атаку.

Притопывать стали казаки.

– Не отставай! Скачи! – толкнули в бок Тараса.

Двинулись на бой-пляску донцы, локтями да распахнутыми зипунами стараясь хоть немного, да прикрывать Тараса от столь же пёстрых, как юбки девок-фрейлин, шатров ляшских гетманов и жолнеров… И вот принялись донцы зачуток охватывать флангами девичий хоровод, уже подталкивая к нему поближе Тараса.

Все звонче распевались девки-фрейлины. Да вдруг стали тянуть руки… да больше не к донцам, а прямо к Тарасу-то! Аки русалки, охочие схватить молодого парня – да и мыркнуть с ним в омут. Омут был тут же. Только Тарас покуда не боялся. Не страшны казались ему те девки, хоть и фрейлины, не опасны. Он и гарніше видал на базарах Киева-града.

– Давай, давай, ныряй, что ли! – шепнул над головой его сам есаул. – Не бойсь, не заглотят… а и заглотят – радуйся…

Только сунулся Тарас в те белые гладкие руки – как шарахнулся назад, и ноги у него размякли-подогнулись хуже, чем от давешнего лукавого пива. Острекал его дивный и страшный взор из глубины омута-хоровода. Узнал он тот взор!

– Так хто ж там вона?! – взмолился Тарас, задрав голову, да еле ворочая в плясе ногами.

Есаул ухмыльнулся сверху, да не успел ответить, а встрял с левого плеча язва-казак Илюха:

– Так то ж царица наша, Марина Юрьевна! Кидайся ей в ноженьки, да живо!

И снова острекал Тараса тот взор сквозь мельтешение рук и девичьих лиц. Узнал Тарас ту самую панну, что во сне его с верху сечевой избы засмеяла пред всем низовым товариществом! Ужас объял Тараса, и в ужасе, зашевелившимся у него под шапкой роем ос, глянул он вниз, на ноги свои, не потерял ли в пляске порты… и, не узнав свои шаровары – на нём же донские нынче были! – едва чувств не лишился. Сапоги спасли: сапоги на ногах сидели свои, значит, и порты были приданы к ним в подчинение, пусть и чужие.

Так и схватили девичьи руки Тараса, словно осетра, в сети запутавшегося, и втянули в хоровод.

– Какого мала блондинка Ванья сьискал! – зазвенел серебряными монистами голос панны.

Как голубь, невиданная была панна – вся в кружевах-пёрышках… да всё ж иная, чем та, что во сне напугала, – светлее власами, светлее холодными стрекалами-очами, губками-лезвиями потоньше, светлее кожей, лбом покруче да носом острее!

Не из благоговения пред царицей – никакая ж она не панна незамужняя! – а лишь из страха пред стрекалами взора её, сорвав шапку, кинулся Тарас ниц:

– Матінка велика цариця!

– Ой, бардзо блонд[22]! – серебром рассмеялась великая княгиня и царица тож Марина Юрьевна. – Повстань!

Сильные девичьи руки со всех сторон потянули Тараса вверх – он даже оробеть успел: не на столп ли его вновь водрузят.

Великая, да невеликая росточком, княгиня и царица Марина Юрьевна оказалась-таки на два пальца, пожалуй, повыше Тараса – и то ей бардзо пришлось по нраву. Она даже махнула пальчиками по его светлым власам:

– Страшна, окропна[23] я? Фатальна[24]? Для чего очи в дол?

Собрался с духом Тарас, поднял голову и стал смотреть в серо-голубые очи царицы Марины Юрьевны, как посмотрел бы и смерти в тёмные очи. Тут вдруг и вспомнил о самой важной весточке, посланной с ним от Заруцкого прямиком к ней, к нынешней царице Московской.

– А то, матiнка царица, что великой боярин Иван-то Мартыныч весть для тебя послал.

Замерло всё, заледенело лицо царицы Марины Юрьевны.

– Девчины, до тылу! – тихо, остро прикрикнула на фрейлин.

Отхлынули девки.

– Мне и только? Не кламство[25]… не брехнья?

Тут уж потерял страх Тарас, как до дела дошло, хотя взор царицы жёг Тарасу даже и веки:

– Да то две вести, матiнка царица велика, з вуст тобі, а з паперу самому царю[26].

– Да устами шибче! Допоки не пам’ятал[27]! – как бы с недоверчивой всё улыбкой строго велела царица.

– А передав Иван Мартыныч-боярин, передав, що малину збирати пора.

Словно ясной зимней зорькой побило гладкие щечки царице Марине Юрьевне… Только вдруг метнула она взор-молнию куда-то выше Тараса и крикнула фрейлинам:

– А ну-ка, до двери! Шибко, шибко!

И сама голубицей порхнула к дверям «палат царских». Сзади подпёрли Тараса сладостной лавой девки-фрейлины. Иные и ущипнуть его со смехом старались, а Тарасу даже не обернуться было – так они давили сзади. Поди догадайся, которая щипалась!

Распахнул страж-касимовец дверь царской избы – лёгенько взлетела кружевная царица Руси на низкое крылечко да и мыркнула в сумрак сеней.

Тарас невольно заартачился пред дверьми и тьмою той, куда вроде и не приглашали его, однако ж девки навалились сзади срамным теплом и втолкнули Тараса в сени. И со щипками и весёлыми пинками стали пропихивать его дальше. А потом только дали игривый подзатыльник и пропали все куда-то в сторонку, а Тарас оказался в такой светлице, какая ему и во снах не виделась и не грезилась. За миг пред тем, правда, облапали его всего руки вовсе не девичьи – искали шустро, не проносит ли при себе Тарас убийственного острия какого.

Так и оцепенел Тарас… Слыхал он про чудесные гетманские да атаманские скарбницы, которые тайные, спрятанные в плавнях, иные даже на островках, кои могут сами утонуть на время, когда угроза грабежа на подходе. А в тех скарбницах – злата, каменьев, блюд и бисера, оружия драгоценного крымского, турецкого да и ляшского, ковров, парчи и всего, что ни на есть драгоценного на свете тремя возами не вывезти! Вот такая и должна быть та скарбница, как предстала очам Тараса сия светлица в царских палатах, хоть и деревянных.

– Красиво-то як! – невольно прошептал Тарас.

И сам себя услыхав в глухой тишине, кинулся перстами перекрестить себя, смекнув, а вдруг блазнится ему такое диво? Завертел головой, ан икон не увидал. Не было икон ни в одном углу светлицы при сем земном богатстве!

– Што закруцийся, як чиж в силку[28]? – вдруг услышал Тарас насмешливый, хрипловатый голос, мужеский однако. – Ослеп, це што?

Царицы в богатой светлице не видать было, а оказалось, что есть в ней царь, коего сразу и не приметить, хотя свет чисто лился в окна, не слюдяные и уж вовсе не бычьи, а в настоящие веницейские стекла-филёночки в свинцовых оправах.

Царь и великий князь Дмитрей Иванович сидел как бы весь в тени, обонпол потока света из окна, в углу, на походном троне, резаном тут наспех, а потому грубо, из дуба. Снаружи хоть к самому окну прильни – не увидать царя в палатах, как того он и желал: мало ли, и стрельнуть могут из пищали, а из лука тоже достать не труд при таком-то ясном окне, хоть и занавесочка на нём была кстати.

Тарас успел вглядеться в гору парчи прежде, чем для порядку ниц пасть: из-под большой шапки с пером смотрели на него большие и тёмные грустные глаза, напомнившие Тарасу взоры собак, что по дороге к Москве выглядывали ему навстречу, на въезде в брошенные села, из притворов разграбленных церквей.

– Батько цар і великий князь!

– Давай живо! – колыхнул парчою царь.

Однако ж неторопливо, не порвать бы, извлёк Тарас из тайного кошеля нательного, данного ему Заруцким и засунутого аж под копчик, грамоту Заруцкого.

Оба стража кинулись было из-за спины Тараса выхватить послание и передать царю, но тот жестом остановил их и не погнушался принять послание самолично. Притом вновь пригляделся к Тарасу и нехорошо усмехнулся. Тотчас стражи оттянули Тараса за плечи.

Царь зорок был вдаль, развернул маленькую грамоту и, вытянув руку – теперь к окну, – быстро пробежал глазами две корявые строчки. И тут Заруцкий намекал ягодой-малиной, однако ж для царя загодя были сооружены иные тайные знаки. Узнал тушинский царь, что не пропало посольство Заруцкого на Сечь и приведёт он немалую силу, с коей после окончательного покорения Москвы можно, да при поддержке донцов, по очереди разгромить панов – и гетмана Рожинского, и королевского ротмистра Сапегу, пришедшего, однако, на Москву без воли и приказу круля Посполитного. Только надо поначалу их умно развести друг от друга подальше, ведь хоть и не в дружбе они меж собою, да на помощь друг к другу придут сии волки.

Тушинский царь усмехнулся: насчёт последнего уж можно было не беспокоиться – литвин Сапега с козацким гетманом, давно присягнувшим крулю, уже поделили Русь и на днях могли разойтись о сто конь по своим будущим русским вотчинам. Да всё равно знать бы, на кого кость поставить, а не холопов с пиками-пищалями считать!

– Устами передавал што? – спросил царь Тараса.

– Батькові царю нiчого, – честно моргнул Тарас.

Тут послышался некий шум и гул за стенами. Внезапно из полумрака явилась как бы дородным привидением царица Марина Юрьевна и бросила великому князю, царю и мужу своему, теперь то ли первому, то ли новому, поскольку первому, Гришке Отрепьеву в образе царя Дмитрея, полагалось бы тут сидеть уже как есть патентованным призраком:

– Рожинский там!

– Адводзь яго[29]! – трепетнув веками, махнул рукой царь.

– Мне насладуй! – махнула ручкой царица Тарасу.

Как во сне бывает – раз, и ты уже в месте ином, ещё более неведомом, – оказался Тарас в какой-то каморке, набитой всяким скарбом подешевле, а ещё шкурами всякими с кислой отдушкой и тюфяками. И в такой близи от царицы очутился в этой тесной тьме Тарас, что и дышать забыл, только сердце рвалось сквозь рёбра, как таран стенобитный.

– Рой тутай!

По наитию нашёл Тарас под тюфяками крышку, как от большого сундука, приподнял её, из-под крышки дохнуло свежей могилой.

– Беджешь моим правдживём… верным… рыцерем?[30] – вдруг жарко шепнула царица.

Руки Тараса были заняты скобой и тяжестью крышки, а то бы куда их девать!

– Довіку твій вірний лицар, матінка цариця![31] – едва пролепетал Тарас.

Прикоснулась царица Марина тыльной стороной своих холодных и душистых пальчиков губ Тараса, будто слегка хлестнула по ним. А за сим ещё провела пальчиками по щеке Тараса. Вот уж ожгла, так ожгла – Тарас чуть крышку подземелья не уронил!

– Ещё тей награды больше иметь станешь! Нуркуй уж!

Оказался под избою царской проход подземный, рытый кротом большого борова не меньше, кое-где даже укреплённый. Тарас от ожога того царицына без страху едва не пушечным ядром на карачках промчался по подземелью, не рассуждая, куда вылезет, да хоть в преисподнюю. Промчался едва не быстрее того, как тушинские хозяева прошли от дверей царёвой палаты до его светлицы.

Конец хода был таким пологим, что с разгону Тарас убился головой в дерево. Во тьме искры из глаз полетели – только успей осмотреться. Не устрашился препятствия Тарас – деревянная преграда на пути отдалась гулко и сквозило от нее, значит – не была завалена никакой непомерной тяжестью.

Тарас принялся колотить в дверцу. Крышка подземелья отпахнулась – и Тарас выскочил прямо в ноги знакомого донского есаула, в том же донском стане.

– От пострел-то! – выпучился есаул. – И тут поспел! А наши ещё там тебя ждут, думают, что назад с девками царицыными и выпростаешься!

Едва слышал Тарас те слова – голова ещё гудела от удара в дерево.

– Що ж відразу цим шляхом не послав? – удивлялся навстречу Тарас. – Вмить б я впорався[32].

– От шустёр! – хлопнул себя по бокам есаул и огляделся, принимая поддержку подтянувшихся казаков. – Впорався он… Ход-то у нас тайный, разумеешь? От ляхов. Тут особый у нас подход к царю и доверию его, смекнул? Кабы мы тебя сразу под землю сунули, было бы что, а?.. То-то. Вместо царских плясок в твою честь, визг кромешный царицын, да вынесли бы тебя касимцы из избы в полной бараньей разделке… – Повёл усом есаул, качнул головой и уже уважительно добавил: – Видать, ты, малёк, в милость царёву особую попал, раз короткой да тайной дорожкой облагодетельствован.

Царёва чета тем временем с натугой принимала гостей, от коих татарами-касимовцами не отбиться. То и вправду были истинные хозяева царского положения в Тушине.

Царица Марина Юрьева неспроста стрельнула взором тогда поверх шапки Тараса. Особо зоркая с тех пор, как по ниточке ходить стала и надо было видеть, откуда ветер дует, да сдуть горазд в пропасть, приметила она то, как выглянул из своего шатра гетман Рожинский и, точно стрелу из лука, пустил свой взор в сторону хоровода. Теперь надо было успевать!

Гетман Роман Рожинский был во хмелю с ночи, но сквозь хмель и сон чутко водил ухом опытного хищника. «Что за звон не по святцам?» – сначала подумал он, хоть и католик уж третий год, да ещё по-ляшски мыслить не гораздый. Потом уж проснулся, потом тяжело поднялся и глянул из-за края полога на царскую избу.

Неурочный праздник пуще насторожил его. Знал он по опыту: хочешь не просто узнать новости, а разгадать загадку, коя может быть и опасна, не поленись да не возгордись, а сходи на место сам. После вчерашнего пира он едва рассупонился и почти не разоблачался, даже сапоги не велел с ног стаскивать – вот и кстати, так и пошёл.

Тут же и другому ясновельможному воеводе, пану Сапеге, донесли в шатёр, что у царя пляшут, а к царю вдруг Рожинский, не подсупонясь, прямиком двинулся. Сапега тоже был тяжеловат – нелегко было перепить своего союзника-ворога, – однако ж встряхнулся, опасаясь упустить чего. И двинулся на схождение с Рожинским. На него только успели сзади его богатый шляхетский кунтуш накинуть – как огнь, кумачовый, в цвет герба. Рукава кунтуша теперь болтались, как крылья у подбитого на охоте лебедя.

Сопровождаемые ближнею челядью, сошлись воеводы как раз у дверей царской избы, будто так и уговаривались.

Посмотреть на них со стороны – можно было и за братьев принять. Оба на вид почти погодки, оба крепкие, круто лобастые, короткошеи, одинаково – в кружок – и стрижены, одинаково бриты и лицом, и висками, с усами не мощными, но задорно шляхетскими, оба с бородками клином на католический лад. Только Рожинский власами был чуть темнее. Да и одеты были по-разному. Рожинский – как гетман козацкий, а Сапега – магнат магнатом.

Сын князя и гетмана Запорожского, Роман Рожинский был отменным воеводой, успел прославиться в глазах короля Сигизмунда в боях со шляхетскими мятежниками, да славы ему было мало, грезил он о владениях, что и просторы Вишневецкого затмят. Кстати, и католичество за тем принял, чтобы круль, если доведется, благословил нового магната своей веры. А тут смута на Руси. Хоть и князем ходил Рожинский, однако ж богатством не блистал. Но риск любил. Какой же даровитый воевода не умеет в урочный час рисковать? Занял он у краковского магната и воеводы Зебжидовского, пжиячеля своего, шестьдесят тысяч злотых, рискнув земельными владениями своими, снарядил гусарскую хоругвь в бронях и, тихо сойдя с королевской службы, поскакал на Русь. Тут крылатые гусары себя показали: их таранных ударов не выдержало войско Шуйского, а потом, на Ходынке, попятилось да покатилось вспять немалое войско князя Масальского. Однако ломиться в город одними гусарами умелый воевода и не думал: в узких улицах гусар, коих ценил гетман на вес золота, из-за крепких оград не только из пищалей, но могли цепами да кистенями знатно проредить. Теперь Рожинский стоял в Тушине и собирал силы под царя Дмитрея Иваныча, распоряжаясь им, царем, самолично.

Королевский ротмистр, сын киевского каштеляна литвин Ян Пётр Сапега тоже воевать был горазд. Бивал и шляхтичей-мятежников, и крымских татар. И грёзами тоже был сходен с Рожинским: затмить бы, если не Вишневецких, так хоть Острожских. На Русь, к дележу, он поспел чуток позже Рожинского, однако сил привел поболе: вошёл он в пределы московские с полутора тысячами, а подошёл к Тушину седмерицею, ибо в долг не брал, а сам кому угодно за наём мог ссудить. Да ещё по дороге к Москве сама нечаянно попала ему в руки дорогая птица – вдова прежнего самозванца, Маринка Мнишек, с отцом, уносившие ноги в Речь Посполитую. Сапега знал, как распорядиться птицей, чтобы решать свои дела в спорах с конкурентами. Маринка стала его выгодным вкладом в смуту, когда он притащил её к воскресшему мужу, коего она теперь, припёртая к нему силой, признать обязалась-таки…

Не больно туги вышли переговоры Сапеги с Рожинским. Хоть Рожинский и был князь, и кровью из буйных козаков, зато Сапега был поумнее. Он решил ещё поднабрать сил, а пока согласился взять вершки, уступив Рожинскому, на первый взгляд, куда более сытные корешки. Говоря прямо, Рожинскому оставалась Москва с южными её пределами, а Сапеге – север Руси. На том и воздвиг Сапега свой дальний расчёт: потихоньку затянуть на себя меховые пути с севера и востока Руси. Он, учившийся в университетах, историю знал, помнил, что великий князь и первый кесарь Московский Иоанн Васильевич всю свою воинскую силу на барыш от мехов держал… Одним словом, видел Ян Пётр Сапега себя будущим царём Московским.

Оба – и Рожинский, и Сапега – не ведали только, что жить им остаётся в очерёд два да три годика, что оба в Московской земле и скончаваются да и постыдно как-то лягут – не в боях, а то ли от каких смутных недугов, то ли от отрав…

Однако ж пока был их день и их неделя. Заключив договор и по-дружески обменявшись саблями, довольные, оба запили. И теперь пред дверьми царёвыми даже учреждали друг перед другом шляхетский политес, готовые друг друга пропустить вперёд. Тут и замешкали ещё немного на руку царю, царице и тайному вестнику от Ивана Заруцкого. Наконец, посчитались годами, и сам князь и гетман Рожинский соблаговолил пропустить вперёд не князя, но ротмистра Сапегу, превзошедшего шестью годами своего союзника.

Сапега в той светлице царёвой раньше не бывал – русский царь тушинский сам приходил в шатры на разговоры-переговоры. Попав в нее, Сапега и царя-то не заметил и на всяческие приветствия и книксены царицы внимания не обратил. Ценитель и собиратель всяких диковинных вещиц, он тотчас принялся водить жалом взора по полкам и комодам. И замер его взор на золотой чаше, даре какого-то давнишнего русского князя какому-то монастырю, недавно разнесённому козаками, кои и преподнесли чашу царю Дмитрею.

– Бяры. Дару табе, вяльможны ротмістр і каштэлян Киевский[33], – тотчас важно откликнулся из своего тронного, безопасного угла царь тушинский, пристально следя за гостем.

Даже не кивнув, Сапега снял с комода золотую чашу и стал разглядывать ветхозаветные, праотцевы истории, изумительно выпукло ту чашу украшавшие.

Между тем вдвинулся в светёлку и гетман. Ротмистра он обошёл уважительно, а царицу отодвинул тыльной стороной мощной кисти да ещё добавил, как кобыле:

– Прими-ка, царица!

И тотчас обратился к царю, тучей нависнув над ним:

– Что за праздник у тебя тут, князь великий? Почто мы о нём не знаем? Что донцы с твоими девками пляшут?

– Так то Орехов Спас у людей наших, – шустро встряла царица, не дав царю время на мысли и растерянность.

– Ужо православными все тут обернулись в одночасье, – всего передёрнуло бывшего православного гетмана. – Кто перекрестил? Патриарх, что ли? Заново все в реку захотели? Так-то можно устроить.

– Пакуль мой народ под покрыв папы не перайшов, я павінен пачитац яго святы, каб ён любіл мяне[34], – нашёлся не в первый раз находчивый тушинский царь, а иначе бы ему и день живым не просидеть.

Услыхав такой оборот, даже Сапега оторвался от Священной Истории в золоте и глянул в царёв угол, приподняв бровь.

– Ты вот на сей своей шкловской мове ещё в Москве затараторь, так тобой тож из пушки пальнут, – пробурчал Рожинский.

– То ясно и успеется, ясновельможный гетман, – на чистом москальском наречии двусмысленно отвечал царь Дмитрей.

Пока он, тушинский царь, с царицей врали как могли своим хозяевам, Тарас, в казацком стане окружённый донцами, без прикрас и вранья рассказывал им про чудеса, виденные в царёвой светлице. Репутация его – вестового, принятого царем и царицей, – возросла несказанно.

Правда, первым делом, вынырнув из-под земли, он справился о своей Серке.

– Добра твоя Серка, – изо всех сил скалясь ближайшим приятелем и другом, доложил Тарасу сам сотник Рахмет. – Стоит, ждёт коназа своего… А то Москву хотел ты видать. Айда, знаю место доброе. Оттуда видно.

– Не замай, Рахмет, успеется, – отмахнулся от татарина есаул. – Дай сначала покормить козака. Заслужил. Заодно расскажет он нам, что ему царь сказал, а какие диковины у царя в палатах сам повидал.

Поел Тарас, все рассказал, что знал. Был бы баюном – вещал бы до ночи. Однако ж перечислил диковины под восторженные охи казаков и замолк. Те заставили повторить. Снова рассказа ненадолго хватило. Переглянулись донцы, а тут вновь пристал Рахмет:

– Боярин Иван Мартыныч велел тебе в награду Москву казать!

– Иди, может, ещё что вспомнишь, – махнул рукой есаул.

Соскучился Тарас по Серке, взял и её с собой поглядеть издали, с хорошего места, на Москву.

Двинулись налегке. Серка шла за Тарасом в недоуздке. Всю её да и свою амуницию Тарас доверчиво оставил в стане на погляд попечительных донцов.

– А как передал ли великой конягине вести от боярина нашего и господина Ивана Мартыныча? – как бы невзначай, по пути да с тылу основательно вопросил Рахмет Тараса.

– А як же! Їй-то першою раніше царя передати вести сталося[35], – легко отвечал Тарас, не оглядываясь.

Проникли сквозь негустой перелесок на берег повыше. Оцепенел Тарас, как случалось с ним. Рахмет даже луки-брови изогнул, узрев сего внезапного истукана, и бисмиллях на всякий случай прошептал…

С того высокого места над рекою до Москвы далеко ещё было, но уже прозревал Тарас в далёкой дымке мерцание маковок и многие ёлочки колоколен.

– Ой, краса! – не сразу выдохнул Тарас. – Ближче б глянути!

И ещё до того, как тревожный кик пустельги долетел до него с неба, почуял он спиною жаркий выдох меж лопаток, и тотчас присел, вывернулся винтом из-под чужой ладони, лишь прикоснувшейся к его лбу, и успел приметить Рахмета, как тот стоял – левой, поднятой рукой прихватив уже невидимый лоб Тараса, а правой колесом да в обнимку занося к его, Тараса, шее короткий кинжал.

Ещё доли мгновения хватило Тарасу смекнуть: кидаться на Серку, хоть осёдланную, хоть нет – та же смерть от кинжала, только не от прореза, а от тяжкого прокола в спину туда же, куда успел дохнуть Рахмет.

– Тікай! – крикнул Тарас Серке, уже летя с невысокого обрыва в Москву-реку.

Да и Серка норовиста: успев голову втопить – успела и задними ногами отбить Рахмета. Хоть и достала лишь по плечу кинжальной руки, да всё ж на миг ошеломила татарина.

– Улы шайтана! – из горла выплеснул брызги Рахмет и помчался, не пряча кинжала, выше берегом да вниз по течению.

Так и бежал, всматриваясь в мутную воду, пока не остановили его наперерез два касимовца в сряде царёвых стражей… И затараторили они между собой. То уж Тарас сам увидал, когда из воды за вздохом голову выкинул. Тотчас все трое глазастых татар увидали Тараса, и касимовцы стали на воздусях загребать его руками к берегу и кричать:

– Вылазь! Вылазь!

– Він мене різати хоче![36]– прокричал им Тарас.

– Не станет! – кричали с берега касимовцы.

– Я вірити не стану! Навіщо?[37] – отвечал им Тарас, легко держась против течения на одном месте.

– Не станет! – крикнул один из касимовцев.

И вдруг как вырвет из руки Рахмета его кинжал да как двинет того открытой рукой сбоку в челюсть – сначала полетела размахаистая шапка с Рахмета, а за ней следом так и кувыркнулся он сам с верху берега на низ, едва не к самой воде. А касимовец как швырнет его кинжал, да через голову Тараса – так и мыркнул смертельный кинжал в Москву-реку.

– Вериша тепера? – крикнул касимовец.

– Тепер почну, – кивнул в воде Тарас, смекая, что всё равно до Сечи по Москве-реке не доплыть, тут где-то выходить и придётся.

Так и вышел на берег, только как мог дальше от Рахмета.

В тот час много нового узнал о жизни Тарас. Особенно когда Рахмет, шапку пред ним ломая и словно боясь надеть её на свою блестевшую потом голову, бил челом Тарасу, просил его, коли у того вновь на пути боярин Заруцкий встанет, так и сказать донскому атаману: мол, прямо там, в своей царёвой избе царь и назначил Тараса своим тайным вестовым на Москву и стражу к нему дорожную, сильную сразу приставил. А уж сам Рахмет скажет Ивану Мартынычу, что при таком обороте да и при страже не стал выполнять того приказания сделать его послание царице ещё более тайным, дабы не растеклось подозрение, что Иван Мартыныч свою крамолу измыслил. А больше ничего меж ними, Рахметом и Тарасом, не было, никакого такого похода на брег Москвы-реки, плаваний и погонь.

– Добре, – только и кивнул Тарас, не знавший обид и прилогов мести. – А Сiрка не видасть. На нее не косись.

Так и сел Рахмет от слов Тараса.

А Тарас, значит, в одночасье взлетел из вестового боярского в вестовые царские. Иной бы тотчас возгордился непомерно, а Тарасу – что! Он только обрадовался, что теперь-то уж точно Москву поблизу побачить.

Послание же великого князя и царя Дмитрея Ивановича полагалось доставить на Москву хоть не самому царю, другому царю – Иванычу, Василию Иванычу Шуйскому, но всё же могучему в собственных великих силах князю, боярину и воеводе Ивану Михайловичу Воротынскому. Много Иванов на Руси – и внизу, и наверху.

Было то послание вновь чрезвычайно тайным – от уст к ушам, и дальнейшая судьба того касимовца, который доставил его от тушинского царя к уху Тараса, осталась неизвестной. Зато теперь Тарас точно знал наперёд: доставишь послание, грамоту невидимую – и утикай тотчас от здешнего, москальского, коварства к себе на Сечь. Серка дорогу помнила, Серка вынесет.

Чудеса, да и только! Вновь полагалось Тарасу, на сей раз от царя – боярину, везти плоды земные, невидимые. «А ляшские-то яблоки – коням отдать. Свои вкуснее будут», – гласило то послание, кое должен был понять по-своему имевший уши московский князь и боярин Воротынский.

Отправиться на Москву Тарасу полагалось с порожним, обратным обозом московского купца, в тот час разгружавшимся в тушинском стане.

На сей раз Тарас полностью переоделся в родное, сечевое, подсупонился, поседлал Серку. Не много знающие донцы только подвели его туда, куда было указано, простились с Тарасом тепло, как с земляком, ангела-хранителя в напутствие пожелали и лишь просили, когда Тарас вернётся, то пускай он про Москву покраше расскажет, а не по простому амбарному перечню.

– Як Господь розпорядиться, – кивнул Тарас, боясь обещать, врать не любил.

Любопытно было посмотреть Тарасу на московского купца. Однако ж по мере приближения к обозу вновь пришлось ему недоумевать.

Подле обещанного обоза толпилось три десятка весело лающих меж собою рослых немцев. Здешние, тушинские наймиты были простоволосы, светились русыми локонами. Те, что пришли с охранением обоза из Москвы, блестели на солнце своими шеломами-котелками, с подвёрнутыми лодочкой краями, и стояли в броне. Многие из обоих отрядов, тушинского и московского, были земляками, знали друг друга с детства. Однако ж при удачном приступе тушинцев и городском бое стали б по команде «фуер!» с хладными немецкими сердцами ровным встречным строем палить друг в друга насмерть из мушкетов. Order ist ein Auftrag! (Порядок есть порядок!)

Уже кончали выгружать из телег бочонки да мешки.

Тарас подошёл, думая дожидаться хозяина обоза.

– О, вижу, кажись. Стег ауф, Ганс![38] – вдруг услышал Тарас громовой глас.

И раздвинув немцев, над ним навис обещанный купец московский. Был он велик, и борода его с седым подпалом была велика. Ликом смахивал на пророка Илию в лаврской росписи, только помоложе и темнее власами. На большой голове купца сидела не по погоде да по положению богатая шапка – отороченная собольком, с синим, бархатным верхом – и сидела, как хмельная. Одет купец был в распахнутый гнедой кафтан, и дорогой с шёлком кушак был сейчас подвязан внутрь, по белоснежной рубахе. А уж сапоги-то на купце – будто сам крымский хан их сам с себя снял и купцу даровал, столько на них было всяких узоров!

Купца звали Никитой, сыном Артемьевым, Оковалом. То его отец Артемий когда-то за свою тяжелую неуклюжесть и разновысокие плечи получил прозвище Оковалок. Никита же вышел помогучее да повыше, да ладнее отца, но прозвище уж прилипло к роду навек, однако ж приобрело в младшем более уважительный, грозный звук и смысл.

– Сразу видать, мал да шустёр воробух! – весело пригляделся купец. – И кобылка твоя, знать, шустра, через тын не прыгнет – в щель скорее проскочит.

– I так, і так може, – улыбнувшись, отвечал Тарас.

Усмехнулся купец и добавил:

– Добро! Вижу, оба малы да удобны, не обуза.

Кафтан у купца был с карманами-пропастями.

– Ты давай сюда свою кобылку сажай, – оттопырил левый карман купец, – а в иной сам полезай. Да крикнешь потом, чтоб я не забыл и достал тебя, а то сам до края уж там не дотянешься.

– Так мені цікаво буде на Москву дивитися. Я відразу на краю твоєї кишені і посиджу, – с простодушной улыбкой отвечал купцу-москалю Тарас. – А Сірка моя і не з таких ярів сягала.[39]

Купец хлопнул себя по карманам, громово расхохотался и в тот же миг сердечно полюбил Тараса. По нраву ему были такие, что любой московской подковырке свою уключину могли подставить, при том зубастые, да не злые.

– Ой, порадовал! – вытер он слёзы. – Сядай, двинем вместе! Серка твоя в заводе пойдёт рядом, а ты мне платить за подвоз байками о Сечи будешь.

Вскоре Никита Артемьев Оковал сам взял в руки вожжи первой телеги. На задние сели его челядинцы. Немцы двинулись пехотным маршем по сторонам от обоза.