В Москву возвращались на плечах светловолосых свейских воев. Елена весело болтала с ними из своей повозки, а перед Москвой уже чуть ли не командовала. Ещё в обители Марфа Старицкая, королева Ливонская, знавшая по-свейски, обучила способную Елену не столько со скуки, сколько – для дела: коли поляки обитель осилят, то полагалось Елене при королеве только по-свейски говорить.

Свейцы восхваляли Елену, то и дело махали ей своими широкополыми мухоморными шляпами и с лукавым почтеньицем поглядывали на ехавшего при ней козака, на статного аргамака его. Тарас же не ревновал Елену к свеям – подумаешь, наёмники! Он отдал свой самопал Елене: если что, пали прямо в лоб всякому безобразнику! Да и страшиться за неё не пристало: меж свеев уже пронесся слух, что принцесса она – и поубивай у них нынче командиров, они пошли бы за ней кого угодно воевать. Что раньше уже однажды и случилось – с преданной выше наймитского жалованья прекрасной Елене немецкой ротой.

Да и сам Тарас был хоть куда. Елена распорядилась перед уходом из обители справить ему добрую сряду стрельца и сапоги с серебряными подковками. Не уведённый никем в сумятице добрый вороной аргамак из конюшни князя Воротынского тоже тут пригодился.

А уж как обнимался Тарас дома с заждавшейся его Серкой! Как уже в деннике она до самой кровли подпрыгивала! А боривитер-пустельга дома кикал так, что в ушах у всех звенело!

Весело погуляла Москва со шведами. Медов да вина белого столько утекло – будто прорва в самой земле московской отверзлась. Свеи знатными питухами оказались, даже немцев покрепче – не всякий русский их осиливал, валились вповалку все на том мирном поле брани.

Однако ж недолго Москва победой и порядком повеселилась. Спустя месяц вдруг словно страшный мор на нее в одночасье с неба пал… Затихла вдруг вся Москва и снова забилась во дворы. И вновь, как уж не раз случалось в те смутные годы, по мостовым стольного града бродили пешком вороны, по-хозяйски ворочая клювами.

И Андрей Оковалов, и Тарас в те дни сами бродили по двору, словно поражённые посреди дня лунной болезнью, не знали, куда и приткнуться. И только Елена сохранила твердость разумения и духа – убеждала она всех, что не мог князь Воротынский отравить на своём пиру победоносного воеводу, князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, коего в крёстные отцы своему сыну-младенцу, а себе – в кумовья пригласил! То ж прямая хула на Святого Духа и приговор на муки вечные в геенне огненной! Да и разумом простым посудить – как страшным убийством в своём же доме себя миру представить! Нет – верно, хозяин дома не знал об отраве, а кто-то злодейски пронёс её… Не от самого ли царя Шуйского, опасавшегося, что вместо него на престол иного Рюриковича и даже дальнего его племянника, князя Михаила Васильевича, возведут?

А вскоре и царя на Москве не стало никакого вовсе… Был да сплыл разом. Был царём Василием – а стал насильно монахом Варлаамом, заточённым в Чудов монастырь посреди стольного града. И пошли вдруг указы по Москве именем иного царя-круля – Владислава Жигимонтовича. Слухи вились, что и сам Жигимонтович, сын Сигизмунда, уже на Москве сидит, пока его грозное войско, одолевшее Смоленск, продвигается к Москве наперегонки со свежим войском бывшего тушинского, а ныне временно калужского царя Дмитрея Иваныча, осильневшего малой ордою Яна Петра Сапеги, каковой же, в свою очередь, уже успел из коронного ротмистра в самовластного гетмана перекраситься.

И вроде как сызнова не стало Руси совсем…

Встрепенулся народ московский только, когда прокатилась весть, что святейший патриарх Ермоген объезжает Москву с благословением.

Андрей Оковалов, никогда ни с кем своими думами не делившийся, а только окончательную волю проявлявший, собрал своих посреди светлицы, встал посреди неё, опустив кулаки, и рёк:

– Святейший-то чует, что и его скоро уморят! Он горой за царя Василия был… Может, пойти мне к Воротынскому-то. Меня-то он тотчас примет. Да и пришибить его, как покойный тятя – того поганого гетмана. Только тут уж – сразу насмерть! Чтоб знали, что Москва под ляхом не ляжет. Вся нипочём не ляжет!

Елена встала перед братом:

– Ты, братец, коли дурить надумал, так хоть с умом начинай. – Сразу стало видно, что ещё переняла она от королевы Ливонской, помимо свейского наречия. – Пробирайся хоть в Ярославль, к дяде нашему. Подымай там ополчение, дядя поруку за тебя даст, за твоё обещание отцово наследство на войско расточить, когда до Москвы дойдут. А я тут на хозяйстве пока посижу, не запущу.

Вернувшись на Москву, Елена скоро отъелась – стала кровь с молоком. А к Тарасу больше стремглав не прижималась. Напротив, только понукала издали. Но каждый взгляд её был для Тараса дороже золотого царского гривенника.

Ворота Оковаловой усадьбы выходили на широкую улицу – и на ней тоже ожидали проезда святейшего. Народ теснился, затирая нищих.

Святейший ехал на своей повозке, не мелко сыпля благословениями – широко раздавал, утомляя руку. Вот и до Тараса очередь дошла…

Живым взором святейший сначала охватил всех Оковаловых вкупе с Тарасом. И вдруг как громыхнёт, указав перстом то на Тараса, то на Елену:

– Почто ещё не венчаны? Под венец живо! Благословляю!

Елена ахнула – и только братья успели подхватить её, чтобы не расшиблась в обмороке.

Тараса то патриаршее благословение, точно выстрел мортиры, оглушил. Он пал ниц:

– Батька святейший!

– Чьего прихода? – гремел над ним глас.

Отвечал Андрей, и отвечал, точно из-под удавки хрипя.

– Сейчас увижу – реку попу, – продолжал святейший. – Небось на крестце улицы жмётся. Чтобы завтра же!.. А ты, козачок, увезёшь жену из Москвы. Тут ещё самая беда грядёт, а ты в то самое пекло и полезешь отчаянно, знаю тебя. От тебя сынки такие же шустрые должны сначала пойти. Чай, пригодятся. Хутором-то богат? Хутор есть?

Тарас поднял свою звенящую от слов патриарха голову. Святейший колокольнею высился над козаком.

– Два есть, батько святейший! – маханул Тарас, вспомнив братнины хутора и теперь не сомневаясь, что поделятся братья хоть бы и от изумления, когда он такую гордую да умелую во всём красу привезёт.

– Богат! – усмехнулся святейший. – Благословляю в дорогу! Доедете надёжно. Целыми да живыми. Никола Угодник защитит. Пройдёт время – навестишь московскую родову. Или сыны твои… Или внуки твои приедут. Когда Русь станет единой и вновь окрепнет. А нынче поезжай отсюда прочь до дому и береги жену – ладная она у тебя будет. А мы тут, московские, пока сами управимся с Божьей помощью. В сборах не грузни, с Богом езжай налегке.

Тарас приник к руке святейшего. Сухой, шершавый тыл руки патриарха показался ему тою же твёрдой и несокрушимой стеной Троицкой обители, к коей он весь прижимался недавно.

Тронулся дальше патриарх Московский…

И вдруг Тарас опрометью бросился за ним:

– Батько святейший! Батько святейший!

– Чего? Передумал никак? – удивлённо нахмурился патриарх Ермоген.

Тарас кликнул своего пустельгу – пал с небес друг ему на руку. А руку свою Тарас протянул к святейшему – и присвистнул особо. И что же! Пустельга сам смело перешёл на край патриаршей повозки.

– Батько святейший! Прими, не обессудь! – едва не захлебываясь, выдыхал горячие слова Тарас. – Сокол у меня учёный! Всё его глазами с высоты видать! Всякую опасность тебе предупредит!

– Добро! – качнул головой святейший. – Благодарю, козак. Будет кому скорую весть мне на родину принести.

И услыхал Тарас в голосе патриарха то, что грустную весть святейший собрался на родину посылать с добрым соколом…

Андрей Оковалов в те дни только и бормотал себе в нос вместо молитвы: «Ну, раз сам святейший благословил!» И только когда уже венчанные совсем собрались и на рухляди дорожной сидели, строго обратился к новоиспечённому зятьку:

– Нынче большого приданого за сестрою не дам. Хоть сам святейший добрую дорогу обещал, однако ж за сохранность рухляди не ручался. Спокойствия на дорогах ещё долго ждать. Денег в пояс – довольно. А утихнет – пришлю возы племянникам на зубок! И вот что, слухай! Покойный тятя тщился-то Елену за прынца датского отдать. Посему, считай то тятиным тебе велением – стать не ниже полковника, а лучше – самим гетманом!

И вдруг распустился весь, заплакал Андрей…

Когда выезжал Тарас с молодой женою из градских ворот на юг, в Арбатские ворота уже вступали блистательные хоругви польских гусар.

На выезде же из Москвы на краткий миг поравнялся с Тарасом неизвестный всадник. И ёкнуло сердце у Тараса – посреди белого дня напомнил всадник Тарасу того ночного, на кургане, иноземного полковника, что Юрком назвался. Хотя черты, дневные и ночные, трудно было сличить. Во всём синем и с казачьей пикой был всадник.

Тарас искоса, сторожко приглядывался. И вдруг переглянулись оба.

– Далеко ли, козак, с семьёю? – вдруг вопросил всадник.

Голос как будто был другой.

– Їду додому, на хутір[110], – просто ответил Тарас.

– Неблизко! – догадливо рёк всадник. – Ангела-хранителя! А мне на Нижний. Путь покороче твоего будет! Глядишь, обратно затемно поспею.

Изумился Тарас такой быстроте и тоже пожелал путнику ангела-хранителя в дорогу. Тотчас припустил неизвестный всадник рысью – и пропал в мареве дороги. Но ещё добрый час сердце у Тараса стучало. Не могло успокоиться оно по непонятной Тарасу причине.

Тем временем святейший крепкой поступью, не останавливаясь на передых, поднимался на колокольню Ивана Великого. За ним маялся с одышкой и крупным потом на лбу его келейник. Пред тем нелегким восхождением святейший сказал ему, как бы между прочим:

– Пойдём, что ли, взглянем, каким бесам Господь попустил Москву полонить.

«Чай, Моисею на гору Синай короче подниматься было, прости Господи!» – подумал келейник, но вслух не выговорил – упаси Господь!

И вот наконец встали на тёплом верховом ветерке под колоколами Ивана Большого. Открылась взору и вся Москва, и половина Замосковья. Ещё выше висел теперь на воздусях подаренный святейшему сокол.

Внизу же, посреди кремля Московского, разливалось гусарское войско. Его вел самый разумный польский воевода, польный гетман Станислав Жолкевский. Он давно отговаривал короля Сигизмунда воевать Москву и убеждал его взять Русь хитростью и ласковой унией – и уж тогда не Московская Русь, а Речь Посполитая станет истинно Третьим Римом. И видно было при виде того войска, что самозваному да шалопутному царьку Дмитрею уже не видать Москвы.

Гусарские брони сверкали внизу, как широкая река в ясный летний полдень. Гусарские крылья и пики покачивались, как густые рощи на свежем ветру, перья да флюгера в лад трепетали на них.

Патриарший келейник вдруг заметил, что святейший, хоть и стоит лицом к прибывающему в Кремль иноземному войску, однако ж сейчас смотрит совсем в другую сторону – и смотрит высоко, притом блаженно улыбаясь. Что он зрит, святейший патриарх? Кто знает…

Может, видит он своим ли взором или же чудесным взором подаренного ему сокола, как там, в далекой дали, в Нижнем Новгороде или же Ярославле, девчонка Варварка, выбиваясь из сил, уже катит к великой пушке неподъёмное ядро. То ядро, коему надлежит прилететь сюда, прямо на Москву, и разнести в прах всю нагрянувшую без спроса чужеземщину – тогда все блестящие ляшские брони загремят по мостовой, как кухонная утварь с опрокинутого лотка хмельного лудильщика, а гусарские крылья да перья разлетятся, пугая даже бывалых московских ворон.

Хочет спросить келейник патриарха, что же зрит в дальней дали святейший… А спросить-то – страшно!

Конец сказа