Перевод И. Рабиновича и И. Кудрявцевой

Наша деревня расположена в долине между грядами каменистых гор. Восточная гряда — голая. Ни деревца, ни кустика, ни травинки. В глубине ее залегли соляные копи. Западная гряда поросла кустарником и акацией. Кое-где над зеленью возвышаются мрачные нагромождения скал. Но под этой угрюмой грядой текут два драгоценных источника — два ключа пресной воды. Около них-то и приютилась наша деревня.

Нам не хватает воды. С детства запомнились мне раскаленное небо, потрескавшаяся, тяжело дышащая земля, темные руки крестьян, бурый блеск их лиц, говорящий о вековой жажде. Лица женщин светлее, они золотисты, но ведь женщины носят воду из ключа. На всем остальном лежит тот же бурый налет: на одежде крестьян, на домах, на земле. Баджра тоже чуть темнее, чем везде, черноватая.

Все воспоминания моего детства связаны с водой — жажда воды, убыль воды, поиски воды. Сердце каждого жителя нашей деревни хранит память о воде и об ужасе разлуки с нею.

Помню, как я еще малышом ходил с бабушкой Амман стирать белье на речку Кхель. Бабушка полоскала, а я колотил белье на сверкающем песке. Воды в речке было мало. В сущности, это был узкий ручеек, спокойный и ласковый, как Бало, дочка нашего соседа сардара Сада-хана. Я любил играть с речкой не меньше, чем с Бало. Обе они, и речка и Бало, улыбались мне светлой улыбкой. Только тот, кто, как я, работает в копях, может оценить радость, которую дарили мне эти улыбки.

Но речка наша жила не больше шести месяцев в году. Уже в месяце чет она пересыхала. Тогда на обнажившемся дне можно было видеть маленькие синие камушки, а ноги ступали по мягкому илу, как по шелковому ковру. Проходило несколько дней, ил высыхал, и дно речки покрывалось густой сетью морщин. Затем оно трескалось, как губы крестьян, будто этот горячий песок не впитывал в себя влаги.

Когда я в первый раз увидел пересохшую речку, я так испугался, что вечером долго не мог заснуть. Укачивая меня на коленях, бабушка рассказывала удивительные истории, а я вспоминал Кхель и свои игры с нею. Спокойно журча, она вдруг резвым потоком огибала груду камней, и, словно Бало, рассердясь, убегала от меня в укромный закоулок. Однажды мы с Бало устроили возле двух камней мельничное колесо из колосков баджры, и, играя, воображали, что мелем спелое зерно. Как быстро вертелась наша мельница, несмотря на тихое течение! И вот — пересохла наша Кхель…

— Бабушка Амман, а куда ушла наша речка? — спросил я, следуя собственным мыслям.

— Спряталась в землю.

— Почему?

— Боится солнышка.

— Ух! Да чего же она боится? Солнышко доброе, хорошее.

— Солнышко не одно, внучек, их два. То, которое светит зимой, — хорошее, ласковое. А летнее солнышко — сердитое, жаркое. Они к нам в деревню приходят по очереди. Пока гостит зимнее солнышко — речке радость, а как подкрадется летний разбойник, так и пойдет стаскивать с речки ее платье. Каждый день уносит этот злодей какую-нибудь одежду, и к концу лета речка остается лишь в тоненькой рубашонке. Тогда наша речка прячется от стыда в землю, поджидает зимнее солнышко. Придет оно и даст ей новое платье.

— Летнее солнышко гадкое! — сказал я, протирая глаза.

— Верно, дурное. А теперь спи, внучек, спи.

Но мне не спалось, и я снова спрашивал:

— Бабушка Амман, почему вода с нашей соляной горы горькая?

Много вопросов о воде задавали дети нашей деревни. Их мечты всегда были связаны с водой. В других деревнях, где воды было достаточно, ребята, наверно, открывали золотые острова или искали дорогу в страну пери. В нашей деревне ребята с раннего детства открывали воду. Где бы ни играли они, в лощине или в горах, вода была обязательной участницей этих игр.

И я, еще малышом, нашел воду — в соляной горе я открыл несколько ключей. До сих пор помню радость, пережитую мной, когда я увидел первый ключ. Весь дрожа, манил я к себе пальцами струйку, бившую из расселины скалы. Я набрал целую пригоршню воды, и она трепетала в моих ладонях, как только что пойманная в силки птица. Каким же отвращением сменилась моя радость при первом глотке! Вода ужалила язык, словно скорпион, своей соленой горечью. Отплевываясь, я принялся искать другой источник. Но до сих пор — а прошло немало лет — не удалось мне найти на соляной горе пресного ключа.

Речка пересохла, и мечты о пресной воде неотступно томили меня.

— Бабушка Амман, — приставал я, — почему же вода с соляной горы горькая?

— Об этом в сказке говорится.

— Так расскажи.

— Как-нибудь потом… А сейчас спи!

— Сейчас расскажи, ба-буш-ка!..

— Ну ладно, расскажу, только не перебивай.

— Не буду, не буду!..

— Ну так слушай. Когда-то это была не соляная гора, а женщина. Она была женой дэва — бога горы, откуда сейчас течет пресный источник.

— Ну, бабушка, рассказывай!..

— А дальше было вот как. Дэвы пошли войной друг на друга. И наш дэв, оставив свою жену, тоже пошел воевать. Перед уходом он строго-настрого наказал жене: «Никуда не ходи, ни с кем не говори, занимайся хозяйством и жди, пока я вернусь…»

— Ну, бабушка, дальше…

— Вот ждет жена своего мужа, поджидает, а его все нет и нет. И однажды пришел к ней — только не муж, а…

— Кто?!

— Пришел белый дэв и сказал: «Я тебя люблю».

— Бабушка, как это — люблю?

Чуть помолчав, бабушка Амман сказала:

— У нас с тобой был уговор не перебивать!

Я испугался. Если бабушка Амман рассердится, она не станет рассказывать, а ведь дальше-то самое интересное! Надо слушать молча. Успею еще спросить, что такое любовь.

И я принялся упрашивать:

— Дальше, бабушка, дальше, я не буду перебивать!

— Жена западной горы нарушила клятву, — продолжала бабушка. — Обманул ее белый дэв. Он сказал ей: «Твой муж убит на войне дэвов». И тогда она вышла замуж за белого дэва.

Бабушка казалась недовольной, будто сказка все меньше нравилась ей.

— Почему же дэвы начали воевать? — сорвалось у меня с языка.

— Опять перебиваешь, — сказала бабушка Амман, нахмурясь. — Не стану я тебе больше рассказывать. Спи!

— Нет, нет, не буду, не буду!.. Бабушка, хорошая моя, дорогая, не буду я больше… Ну, бабушка!..

— Ладно, слушай дальше… Через много, много лет вернулся в долину старый дэв — первый муж неверной женщины. Увидел он свою жену с белым дэвом, рассердился, схватил топор и зарубил обоих. Тогда Большой пир заколдовал дэвов, превратив их в каменные горы. Вода западной горы сладкая, потому что дэв любил свою жену. А вода восточной горы всегда будет горькой, соленой — это неверная жена плачет, раскаивается в своей измене. Слезы ее засыхают крупинками соли. Эту-то соль твой отец и вырубает каждый день в копях…

Бабушка Амман вздохнула и задумалась.

— Все? — робко спросил я.

— Все, внучек, кончилась сказка.

Я сладко вздохнул и едва лишь закрыл глаза, как погрузился в сон. Мне приснилась соляная копь, где работал отец, где должен буду работать и я.

Первый раз я попал в эту копь, когда однажды вместе с бабушкой понес отцу обед. Ах, эти копи! Кругом — горы соли. В соляные стены словно вставлены соляные зеркала. В одном месте просочившаяся вода образовала соляной пруд. Я понял, что это тоже слезы женщины, превращенной заклятием Большого пира в соляную гору.

Отец взглянул на пруд.

— Видишь, сколько воды!.. — сказал он. — Только не для человека. Как поработаешь здесь день-другой, все тело покрывается соляной коркой. Если скрести ее, она ломается. И такая дурь находит, так хочется найти настоящий пруд и нырнуть…

Вода, вода!..

Ее не было нигде — ни в деревне, ни на соляной горе. Только на противоположной горе, чье сердце осталось верным любви, бил сладкий ключ. И еще в речке Кхель. Но вода ее пропадала каждые полгода, а пришел день, когда она исчезла навсегда. Только синие камни ее дна, сухой песок да унылые шаги женщин вдоль прежнего берега отмечали былой ее путь. Но это уже не дни моего детства, это годы моей юности.

Где-то далеко-далеко от нашей деревни раджа Акбар Алихан, владелец большого поместья, вопреки воле моих односельчан изменил течение реки. Он направил ее в свое поместье, а нашу долину и соседние земли превратил в сухую, бесплодную пустыню. И тогда все, кто жил по берегам речки, застонали, словно дети, осиротевшие после смерти матери. Да, речка Кхель умерла. Умерла и ее вода. А нам осталась лишь горькая память.

Я помню, как мои односельчане вместе с крестьянами других деревень подали жалобу властям. Они протестовали против самоуправства раджи и просили вернуть им уведенную речку. Ведь река, рассуждали они, — это хозяйка дома. Река дарит нам воду, она работает в поле, делает чистым белье, смывает грязь с наших тел. Наши деревни без воды — как дом без хозяйки. Крестьяне считали даже, что отвести воду — это все равно что украсть невинность их родной дочери. В этом случае они бы так же горевали, так же хмурились…

Но раджа Акбар Али-хан был самым богатым землевладельцем Чаквальской илаки. Чиновники были с ним заодно. Да и подряд на разработку соляных копей принадлежал ему. Крестьяне не получили обратно своей реки. К тому же многие из них лишились работы. Ведь они были виновны в том, что осмелились требовать возвращения украденной воды.

Помню, в тот день отец прибежал домой сам не свой. Хватаясь за голову, он все время повторял:

— Прости, боже! Прости, боже! Какая ошибка! Если бы не милость Аллаха, раджа-сахиб и меня вышвырнул бы. Да уведи теперь раджа-джи не то что воду — дочь родную, я и тогда не стал бы жаловаться!

И правда, вода в нашей деревне ценилась так же высоко, как честь девушки. Вода, приносящая жизнь, вода, текущая кровью в наших жилах, вода, которой не хватало, чтобы вымыть лицо, выстирать рубаху, вода, от недостатка которой мы обовшивели, тела наши покрылись густым липким потом, а душа коркой соли, — такая вода дороже золота и красивее девушки.

Да что тут говорить — спросите-ка лучше о цене воды у наших крестьян. Всю жизнь они ссорились из-за нее. Однажды, например, повздорили Сайдан, жена Сардар-хана, и Айшан, жена Аюб-хана. А ведь они были подругами — дома их стояли рядом, целыми днями женщины были неразлучны, вместе ходили по воду. Ключ далеко, тропинка одна; набрав по очереди воды и поставив друг другу кувшины на голову, возвращались они потихоньку домой, судача о деревенских делах. Кто знает, что случилось в тот злополучный день — торопились ли они обе или что другое было причиной вспыхнувшей ссоры, только одна из них сказала:

— Сначала я наберу воды!

— Нет, я! — ответила другая.

Наверное, это случилось потому, что, когда пересохла речка, остался только один ключ с пресной водой, и приходилось ходить очень далеко — за три коса. Женщины затемно выходили с кувшинами. Их ожидала длинная очередь у ключа. Тоненькая струйка воды не могла наполнить кувшин и за полчаса…

Так или иначе, поссорились женщины из-за воды. Они расцарапали друг другу лица, разбили кувшины, разорвали платья. Уже стемнело, когда они вернулись домой. Сайдан пожаловалась Сардар-хану, Айшан — Аюб-хану. Не помня себя от гнева, выбежали мужья с топорами в руках и, прежде чем люди успели вмешаться, зарубили друг друга. Так похоронили мы в один день двух соседей сразу. И много еще других могил на нашем кладбище породила нехватка воды.

Это убийство, связанное с единственным ключом у западной горы, произошло в дни моей юности. Позже там появился новый источник. Удивительная его история стоит того, чтобы о ней вспомнить.

В Потхохаре был страшный голод: все реки, каналы и колодцы нашей илаки иссякли от жары и засухи. Только в ключах горных расселин, куда не добирался палящий солнечный зной, оставалось немного воды. Наши женщины отправлялись за водой в два часа ночи. У ключа выстраивался длинный ряд кувшинов — ряд пустых кувшинов, из которых, казалось, рвался вопль изнывавших от жажды детей.

Богатые люди потеряли тогда всякий стыд, забыли бога. Сущим шайтаном показал себя сборщик налогов Малик-хан. Сговорившись с начальником полиции Афзалом Али, он выставил стражу у ключа. Затем вместе с начальником района Гуламом Али они скупили всю землю вокруг источника. Днем и ночью возводилась ограда по краям купленного участка. Наконец вода была заперта на замок. Теперь никто не смел брать ее без разрешения: источник принадлежал Малик-хану. А он обложил налогом каждый кувшин воды. Один кувшин — один ана, два кувшина — два ана.

Вой пронесся по деревне. Но полиция и власти были на стороне Малик-хана, закон был тоже за него. Вода также принадлежала ему.

Тогда вся деревня — парни, старики и дети — пришли к моему отцу.

— Дядя Худабахш, спаси нас, беда пришла!

— Что же я могу сделать? — спросил отец, разводя руками.

Седобородый старик Хаким-хан сказал:

— Помнится, это ты, Худабахш, отыскал пресный ключ, который отобрал у нас Малик-хан. Окажи милость, найди другой ключ! Ведь должна же быть хоть где-нибудь на этой горе пресная вода, живая вода. Худабахш! Ты самый мудрый среди нас, подумай же получше, выручи народ! Мы с тобой, что бы ни случилось… Может и помереть придется…. Ну а вот деревня, вся деревня… Воды, воды!..

Мой отец присел на скамеечку, помянул Аллаха и отправился в путь. Вся деревня потянулась за ним. Взобрались на гору, начали искать воду. А ведь найти ее труднее, чем Фархаду было гору своротить[42], это я понял в тот день.

Словно блуждающий огонек, скитается вода в складках наших гор. Сегодня она здесь, завтра там. Вода — бродяга, вода — чужеземка, вода — лукавое, непостоянное существо. Верить ее любви нельзя. Она улетучивается, как слабый аромат в палящий зной. В нашей илаке Потхохар женщины верны и стыдливы, а вода — изменница, вода — бесстыдница, непоседа. Никогда не принадлежит она одному, никогда не держится одного ключа. Она кочует из края в край, и ей при этом не нужен паспорт. Ловить эту вертихвостку надо не лопатой, а волшебным стеклом — оно прочтет в сердце горы, как в открытой книге. Этим стеклом должен стать мой отец.

Весь день глотали мы пыль на высокой горе. Где только мы не искали беглянку — в густой тени кустов, в глубоких расселинах скал, в мрачных пещерах, в темных норах диких зверей. Мы обошли все старые ключи. Но мы добились того же успеха, как если бы в поисках жизни стали раскапывать могилы. Воды не было нигде. Петляя, как вор, она оставляла то здесь, то там следы притворных слез и ускользала от погони. Казалось, в глубоких расселинах, под могучей грудью горы она смеется над своими преследователями.

Но мы не теряли надежды. Целый день брели мы за отцом — все искали. Наконец настал вечер. Отец поднялся на одну из вершинок, отер пот с лица и бросил взгляд на заходящее солнце. И вдруг он заметил в глубокой расселине, озаренной косым солнечным лучом, зелень доба. А ведь каждый знает: там, где растет доб, обязательно должна быть вода. Доб — знамя воды, которое эта бродяжка несет повсюду с собой.

Отец вскрикнул и бросился бежать вниз, к расселине. Все кинулись за ним. С лихорадочной поспешностью разрывал он ногтями землю. Твердая сверху, она становилась все мягче, влажнее, наконец из глубины ее с силой ударила струя воды. Из сотен пересохших глоток вырвался радостный вопль:

— Вода! Вода!

Дрожащими руками отец зачерпнул полную пригоршню. Все взоры устремились на него. Все сердца горели одним желанием, одной мольбой: Аллах, даруй нам пресную воду, даруй нам пресную воду!..

Отец попробовал.

— Пресная! — торжествующе крикнул он.

— Пресная вода! Вода пресная! — загремело кругом.

— Вода нашлась! Пресная вода! — отозвалось в долине.

И сразу все ожило. В деревне забили барабаны, женщины запели песни, молодежь пустилась в пляс, ребятишки подняли веселую возню.

Раскопав ключ, крестьяне столпились вокруг, как бы окружив его живой изгородью. Не отходя ни на шаг, они с невыразимой любовью смотрели на воду — такой любовью светятся глаза матери при виде новорожденного.

Никогда не забыть мне этой ночи. Ни одна живая душа не осталась в деревне — все пришли на радостный праздник к своему ключу. Матери разожгли принесенные из дома мангалы и в тени уснувших под звездами деревьев укачивали своих детей. Благоухающие девушки пели песни — песни чистые и прекрасные, как вода, задумчивые, как лесные ключи, звонкие, как водопады. В ту ночь все женщины были красивы, земля — плодоносна, корни растений — свежи и сочны. Звучно лопались набухшие, нетерпеливые от ожидания семена.

Такая ночь пришла к нам в деревню, потому что отец мой Худабахш нашел воду — она была плодом его труда, любовью его сердца! И тогда пришла ночь, как свадебный поезд с невестой, восседавшей в паланкине…

Тихо, стыдливо журчал новый ключ — так молодая невестка идет, потупясь, по еще незнакомому ей двору.

Той ночью в одной моей руке была вода, в другой — рука Бало, а над нами сверкали звезды…

Да, с этим ключом связаны мои самые лучшие воспоминания юности, воспоминания о любви Бало.

Красота ее была недоступна, неуловима, как вода. Глубоко таит в своих недрах земля источник чистых ключей, бережно хранит сердце дорогие воспоминания. Много душистых цветов приносит лето, много золотых листьев — осень, сверкающих белых снегов — зима…

Любовь Бало была спокойной, безмятежной, как текущие под землей воды. Затемно приходила она к ключу. Мы оставались с нею одни. Словно луч рассвета, освещала ее лицо нежная улыбка. Бало подставляла кувшин под струйку воды, и струйка начинала журчать и шептаться с кувшином, как я с Бало. Наполнялся кувшин, переполнялись радостью наши сердца, и незаметно подкрадывалась заря. Утренний ветерок, словно нежными апельсиновыми ветками, щекотал наши лица… Мы поднимались и с удивлением смотрели на мир, рождавшийся вокруг нас. Я ставил кувшин на украшенную алой лентой голову любимой, и, с улыбкой посматривая на меня, Бало спускалась со склона горы. Я не отрывал от нее глаз и не замечал улыбок других женщин, уже поднимавшихся по тропинке из деревни к ключу.

В те мгновения я вспоминал, как спрашивал когда-то у бабушки Амман: «Бабушка, а как это — люблю?» Позже я вспоминал эти ночи у ключа.

Одна из ночей мне особенно памятна. Я работал уже в соляных копях. Возвращаясь домой пьяным от усталости, замертво валился спать.

Несколько дней подряд не виделись мы с Бало у ключа, хотя нам, соседям, легко было условиться о встрече. Но у родных Бало гостил ее двоюродный брат, и у меня к тому же не было ни минуты свободной, чтобы перекинуться с ней словечком. Новичку трудно в копях, а я учился новому делу с увлечением и уставал порядком. Недаром говорится: коли попадешь в соляные копи, сам изойдешь солью.

Однажды вечером Бало сказала мне:

— Давай встретимся у ключа ночью, часа в два.

Я ответил, что очень устал.

— Приходи, — настаивала Бало, — мне нужно… Я должна сказать тебе что-то очень важное.

Я пришел, как просила Бало, в два часа. Никого, кроме нас, у ключа не было.

— В чем дело? — спросил я Бало. — Я слушаю тебя.

Бало молчала.

— Сестрица, что случилось?

— Я уезжаю из деревни, — тихо проговорила она.

Сердце мое замерло. Мне показалось, что и ключ внезапно замолк.

— Зачем? — спросил я подавленно.

— Назначена моя свадьба.

— С кем?!

— С двоюродным братом Газанфаром, сыном моего дяди. Он вернулся из армии и теперь служит полицейским чиновником в Чаквале.

— И ты пойдешь за него?! — с горьким упреком вырвалось у меня.

— Да.

«Сегодня же убить его или в первую ночь после свадьбы?» — мелькнула в моей голове отчаянная мысль.

— Говорят, в Чаквале много воды, — продолжала Бало. — Там водопровод. Стоит только повернуть кран — и когда хочешь…

Голос ее дрожал от радости. Видимо, она хотела еще что-то добавить, но, угадав мою немую мольбу, замолчала. Подойдя к ней, я взял ее за плечи и пристально посмотрел в глаза. Мгновение она смотрела на меня, потом отвела взгляд. Нет, он не отвергал моей любви — он светился жаждой воды.

Медленно опустил я руки и отошел. Я понял: для любви недостаточно искренности, благородства, глубины чувства. Любовь требует еще и немного воды.

Потупленный взор девушки, казалось, говорил: ведь в нашей деревне нет воды! Я по два месяца не могу мыться… Я сама себе противна, собственное тело мне отвратительно!

Бало молча опустилась на землю возле ключа. Но и в темноте я мог разглядеть ее глаза: в них плескалась мечта о любви — о любви, не оскверненной грязью несвежих простыней с клопиными и блошиными следами… Ее любовь дышала ароматом чистых тел, свежего белья и одежды… Сраженный этой мыслью, я опустился на землю.

Два часа ночи… Бало и я… Мы молчим… Вокруг такая тишина, словно весь мир опустел. Или словно высохли все людские слезы.

Но вот Бало встает, набирает воду в кувшин. Вода вкрадчиво нашептывает что-то, я тоже что-то говорю. Журчание воды — самое лучшее воспоминание человека.

Бало ушла. Я вспомнил детскую сказку о том, как горько плакала любовь и как слезы ее застывали крупинками соли. Мои глаза были сухи, но на сердце навалились глыбы соли. В душе образовалась соляная копь, соляные столбы и пещеры, соляное озеро. Мой рассудок, мои чувства покрылись коркой соли. Казалось, стоит лишь потереть глаза — и закапают соленые слезы.

Я молча сидел на земле. Бало сама поставила себе на голову кувшин — я продолжал сидеть. Она начала спускаться по склону, то и дело оглядываясь на меня, но я не двинулся с места.

У меня не было воды, а Бало уезжала — к воде!

В ночь свадьбы Бало с Газанфаром мне приснился странный сон: будто бы река-беглянка вернулась к нам, а на соляной горе бурлят пресные ключи. И будто бы посреди нашей деревни выросло громадное дерево, и все оно из воды. Корни, ствол, ветви, листья, цветы — все вода. И с каждой ветки, с каждого листочка текут струйки воды. И это древо воды принесло жизнь нашей бесплодной земле: мужчины пашут, женщины стирают белье, рабочие соляных копей моются, а дети, надев венки, водят веселые хороводы вокруг чудесного дерева. И будто Бало в белом платье стоит рядом со мной и говорит:

«В нашей деревне выросло древо воды! Теперь я никуда от тебя не уеду!»

Удивительный был сон. Но когда я рассказал его отцу, он вздрогнул, словно от испуга, и строго спросил:

— Ты никому, кроме меня, не рассказывал об этом сне?

— Нет, отец, — ответил я. — Но ты как будто чего-то страшишься, а ведь это только сон.

— Сон-то сон, — сказал отец. — Но ведь это красный сон.

Я рассмеялся.

— Это же было не красное дерево, отец. Оно было совершенно прозрачным. Древо воды! Ствол, ветки, листья — все из воды! А знаешь ли, какие на нем росли плоды? Маленькие граненые стаканчики. Влага играла в них, словно улыбка ребенка, и брызгала фонтанчиками вокруг.

— Как бы то ни было, — заключил отец, — это опасный сон. Если ты проболтаешься, а полиция пронюхает, тебя вышвырнут из копей. Помнишь, как прогнали с работы тех, кто хотел вернуть нашу реку? Поэтому, сынок, никому об этом не говори. Забудь свой сон, будто ты его и не видел никогда. Рассказами о нем делу не поможешь — пересохшая река останется пересохшей, жаждущий останется жаждущим!..

До сих пор помню я безнадежность и отчаяние в голосе отца. Сначала я никому не говорил о своем сне, но спустя несколько дней рассказал товарищам по работе в копях. К моему удивлению, они не испугались, а весело рассмеялись.

— Что же смешного в том, что я вам рассказал? — спросил я.

— Нечего бояться этого сна, — ответили мне товарищи, — это очень хороший сон. Каждый из нас его видел.

— Не может быть! Такое же древо воды?

— Ну да! Древо воды у нас в деревне и прекрасные ключи в наших копях. Не бойся, дружок, обязательно сбудется наш сон!

Тогда я этому не поверил.

Но я не зря работаю с товарищами. Теперь и я знаю — сбудется наш сон! Настанет день, и вырастет в нашей долине древо воды, и пустые ныне кувшины наполнятся до краев, и грязные одежды засверкают белизной, и расцветут исстрадавшиеся сердца.

А земля и любовь, пустоши и пустыни станут цветущим садом.