Перевод В. Крашенинникова

Давно собирался я написать о Калу Бханги, но всякий раз отгонял от себя эту мысль — что можно было о нем рассказать? Я пытался приглядеться к его жизни, вникнуть и понять ее, однако не находил ни крупицы материала. И все-таки, когда я сажусь писать очередной рассказ, перед моим мысленным взором, не знаю почему, возникает образ Калу Бханги. Улыбаясь, он спрашивает меня:

— Молодой господин! Почему вы не напишете обо мне? Сколько лет вы пишете рассказы?

— Восемь лет, Калу Бханги.

— А сколько рассказов вы написали?

— Шестьдесят два.

— Так чем же я плох, молодой господин? Почему вы не напишете обо мне? Вспомните-ка, сколько уж лет живу я в вашей памяти и жду этого рассказа. Ведь я, Калу Бханги, ваш старый слуга.

Я не знаю, что ответить ему. Он, Калу Бханги, прожил такую однообразную и неинтересную жизнь, что я, хоть убейте, ничего не могу из себя выжать. Было бы неверно думать, что я просто не хочу писать о нем. Вовсе нет! Долгое время я вынашивал эту идею. Не раз я брался даже за перо — однако рассказ так и не родился. Вот и стоит до сегодняшнего дня Калу Бханги в уголке моей памяти: в руках у него старая метла; изуродованные узлами вен заскорузлые ноги, костлявые бедра, ввалившийся старческий живот, волосатая грудь, потрескавшиеся губы, широкие ноздри, впалые щеки, голый череп сверкает над темными провалами глаз.

Да, до сегодняшнего дня не один герой моих рассказов являлся ко мне и, поведав о своей жизни, покидал меня. Обворожительные женщины, рожденные моей фантазией мужественные, сильные характеры, демонические личности приобретали в моем мозгу реальные очертания и, одухотворенные, уходили в мир. Но Калу Бханги по-прежнему оставался у меня перед глазами со старой метлой в руках.

Калу Бханги наблюдал всех, кто жил в нашем доме. Он видел, как его обитатели любили и ненавидели, плакали и смеялись, он видел их в разных ситуациях, во все периоды их жизни. С детства до самой старости смотрел он и на незнакомых людей, заходивших в двери этого дома: он сметал сор с их пути, а сам отходил в сторонку и стоял там, как положено бханги-мусорщику.

Но теперь он сделал шаг вперед и застыл у меня перед глазами, словно для того, чтобы я мог лучше разглядеть его. Голый череп Калу Бханги блестит, на губах — немая мольба. Долго, очень долго смотрю я на него. Что же написать о нем? Видимо, мне не удастся так просто отделаться от Калу Бханги. Сегодня, может быть, я в конце концов напишу о нем…

Мне было семь лет, когда я впервые увидел Калу Бханги. В последующие двадцать лет, вплоть до самой его смерти, он нисколько не изменился: ноги в венозных узлах, тот же цвет лица, лысина, те же выщербленные зубы и все та же метла, вместе с которой он, казалось, и явился на белый свет. Метла эта была как бы частью его тела. Каждый день Калу Бханги выносил из палат судна больных и протирал карболкой полы в больнице. Потом он наводил порядок сначала в бунгало доктора-сахиба, а потом в бунгало аптекаря-сахиба. Затем он забирал с собой козу аптекаря-сахиба и корову доктора-сахиба и пас их в лесу. Когда начинало смеркаться, он пригонял их обратно к больнице, запирал в хлев, готовил себе что-нибудь поесть, ужинал и укладывался спать. Целых двадцать лет наблюдал я, как он регулярно, изо дня в день проделывал одно и то же. За все эти годы он ни разу не болел. Факт этот, конечно, примечательный, но не настолько, чтобы он мог послужить материалом для рассказа…

Что же делать — Калу Бханги заставляет меня писать о нем! В безмолвном взоре его столько мольбы, столько тоски и горечи, что я берусь за перо и в который раз задумываюсь: о чем же писать?

Когда в рассказе «Анги»[30] я строил воздушные замки и глядел на мир сквозь призму романтики, Калу Бханги был передо мной. Когда я начал отходить от романтизма и, налюбовавшись переливами красок в рассказе «Красота и животное», писал рассказ «Разбитые звезды», он и в ту пору не оставлял меня в покое. Когда я закончил рассказ «Веранда» и увидел нищету «тех, кто дарует нам хлеб», а затем смотрел, как по земле Пенджаба текут реки человеческой крови, даже и тогда Калу Бханги стоял у меня перед глазами, стоял молча, недвижимо.

Но теперь-то уж ему придется уйти, потому что я начинаю писать о нем. Выслушайте же этот неинтересный, скучный рассказ о Калу Бханги, чтобы он наконец избавил меня от своего несносного присутствия.

Родители Калу Бханги и по касте были мусорщиками. Насколько мне известно, деды-прадеды его тоже были мусорщиками и точно так, как и он, из века в век проживали в наших краях. Калу Бханги не был женат, никогда не влюблялся, никогда не выходил за пределы своей деревни. Днем он работал, ночью спал, на следующее утро вставал и снова принимался за работу. Так и текла его жизнь с самого детства.

Впрочем, у Калу Бханги была одна любопытная привычка. Он любил, когда какое-нибудь животное, корова или буйвол, лизало ему голову. В полуденную пору нередко приходилось мне видеть такую картину: под голубым небом, на бархатном ковре изумрудно-зеленой травы, под палящими лучами солнца, на меже посреди полей, окружающих больницу, сидит на корточках Калу Бханги, а корова медленно-медленно лижет его лысину.

Калу Бханги дремлет, все ниже склоняется его голова — и наконец он засыпает. В такие минуты душа моя наполнялась удивительным покоем. Вся вселенная, казалось, была исполнена какой-то нежной, усталой красоты.

За свою жизнь мне довелось видеть красивейших женщин, распустившиеся чудесные цветы, довелось любоваться великолепнейшими пейзажами, но, не знаю почему, никогда и нигде не ощущал я такой безыскусственной величавой красоты, такого покоя. В мои семь лет поле казалось мне бескрайним, небо ясным и необыкновенно синим. Словно зеркало, сверкает на солнце лысина Калу Бханги, а корова все лижет и лижет его голову. Ох, как хотелось мне вот так же, склонив голову, сидеть возле коровы и так же мирно засыпать! Однажды я сделал было такую попытку, но получил за это основательную взбучку от отца. Беднягу же Калу Бханги отец бил так жестоко, что я заплакал от страха — боялся, как бы он не убил его. Однако на другой день Калу Бханги как ни в чем не бывало с метлой в руке явился подметать наше бунгало.

Калу Бханги очень любил животных, и они платили ему тем же. Наша корова, наверное, готова была жизнь за него отдать, равно как и коза аптекаря, хотя, говорят, коза вероломна и коварна, как женщина. Поил обоих животных — Калу Бханги, задавал им корм — Калу Бханги, пас в лесу — Калу Бханги. Как отец понимает лепет своего ребенка, так он понимал каждое их движение. Не раз я увязывался следом за Калу Бханги. В лесу он давал животным полную свободу, но корова и коза шли рядом с ним, не отставая ни на шаг. Сразу было видно, что все трое — большие друзья. Завидев по дороге пучок зеленой травы, корова опускала голову, а коза принималась общипывать листочки с кустарника. Калу Бханги тоже срывал какие-то травинки, угощал ими козу и лакомился сам, беседуя с животными, а корова и коза отвечали ему то мычанием или блеянием, то движением ушей, взмахом хвоста или стуком копыт. Но понять, о чем они толкуют, было нельзя.

Постояв на одном месте, Калу Бханги двигался дальше. Корова переставала щипать траву, коза оставляла свой куст, и оба животных шли следом за Калу Бханги. Если на пути им попадалась маленькая речка или родник, Калу Бханги растягивался на берегу и пил, сложив губы трубочкой, как это делают животные. Корова и коза, следуя его примеру, тоже пили воду. Когда Калу Бханги ложился отдохнуть на траву, коза укладывалась рядом, поджав ноги, как мусульманин на молитве, а корова ложилась с другой стороны. Она жевала свою бесконечную жвачку, и такая безмятежность, такое удовлетворение отражались в ее взгляде, что мне всегда казалось, будто рядом с Калу Бханги сидит большая грузная женщина, которая только что приготовила еду мужу и теперь, взяв в руки иглу, не спеша что-то вышивает.

Кроме коровы и козы, у Калу Бханги был еще один друг — собака. Она сильно хромала на одну лапу и не могла бегать вместе с другими псами — те вечно грызлись с ней, и бедняга была всегда голодной и искусанной. Калу Бханги перевязывал ее раны, частенько подкармливал ее. То он мыл ее, то выбирал из шерсти блох, то угощал кусочком черствого хлеба. Однако собака эта была эгоисткой. Она являлась к Калу Бханги лишь два раза — в полдень и вечером, а подкрепившись и подождав, пока Калу Бханги перевяжет ее раны, снова убегала куда-то. Встречи Калу Бханги с хромой собакой были недолгими. Собака эта мне совсем не нравилась, но Калу Бханги всякий раз встречал ее с искренней радостью.

Калу Бханги знал всех лесных птиц и зверушек. Если на дороге ему попадалась букашка, он осторожно поднимал ее и сажал на ветку кустарника. Услышав крик мангуста, он отвечал ему, мастерски подражая его крику. Он прекрасно знал повадки всех обитателей леса. В то время для меня, семилетнего мальчугана, он казался лучше собственных родителей.

И наконец, Калу Бханги умел удивительно вкусно поджаривать кукурузу. Медленно и осторожно поворачивая початок над слабым огнем, он разговаривал с ним, как со старым другом, которого знал не один десяток лет. Многие жарили кукурузу, но куда им было до Калу Бханги! У них она неизменно получалась сырой и безвкусной. Но в руках Калу Бханги кукурузный початок начинал сверкать красотой, словно невеста, разодетая в золотистый свадебный наряд. И мне казалось, что сам початок чувствует, как любит его Калу Бханги, потому что разве может без любви родиться такая красота? Я часто приходил к нему и с аппетитом уплетал хрустящие зерна. Как-то меня поймали за этим занятием, и я был строго наказан. Попало и бедняге Калу Бханги. Но на другой день он опять, как всегда, с метлой в руке явился в наше бунгало.

И это все. Я не могу припомнить о Калу Бханги что-либо более интересное. Из детства я шагнул в юность, а Калу Бханги оставался все тем же. Только стал он для меня менее привлекательным. Да и не было причин особенно интересоваться им. Правда, время от времени я все же останавливал свое внимание на его персоне. То были дни, когда я только-только взялся за перо. Держа наготове автоматическую ручку и блокнот, я спрашивал его:

— Калу Бханги! Случалось ли что-нибудь особенное в твоей жизни?

— Что именно, молодой господин?

— Ну, что-нибудь удивительное, небывалое, новое.

— Нет, молодой господин!

Расспросы эти были пустым занятием. Разве попробовать подойти к нему с другой стороны?

— Ну хорошо! Скажи, пожалуйста, на что ты тратишь заработанные тобой деньги?

— На что трачу свои деньги? — Калу Бханги задумывался. — Я получаю в месяц восемь рупий. — И он принимался считать на пальцах: — На четыре рупии покупаю муки… на рупию — соли, на рупию — табаку, на восемь ана — чаю, на четыре ана — патоки и на четыре ана — перцу и корицы. Сколько это будет, молодой господин?

— Семь рупий.

— Да, да, семь рупий. Рупию берет у меня лавочник — я занимаю у него деньги, чтобы сшить одежду. В год-то пары две сносишь. Но, молодой господин, если бы доктор-сахиб прибавил мне еще рупию, я всласть бы полакомился!

— Чем же?

— Купил бы гхи и отведал паратхи! Сроду их не пробовал!

Судите сами, мог ли я написать рассказ об этих восьми рупиях?

Потом я женился. Мир казался мне юным и прекрасным. Ветры доносили до меня из соседнего леса запахи меда и мускуса, нежный аромат лесных роз. Мне казалось, что в лесу резвятся антилопы, а звезды, низко склонясь, шепчут о чем-то и вздрагивают, словно в ожидании поцелуя. Даже в те дни меня не оставляла мысль написать о Калу Бханги. Я брал карандаш, бумагу и отправлялся к нему.

— Калу Бханги! Был ли ты женат?

— Нет, молодой господин!

— Почему?

— В этих краях я единственный бханги. Далеко-далеко вокруг не найти больше бханги-мусорщиков, молодой господин. Так на ком же мне жениться?

Я продолжал свои попытки:

— Не рождалось ли в твоей душе какого-нибудь желания, Калу Бханги?

— Какого желания, молодой господин?

— Желания любить! Ты, должно быть, любил кого-нибудь, раз остался неженатым.

— А что такое любовь, молодой господин?

— Как что такое?! Мужчины любят… женщин.

— Как это любят, сахиб? Я знаю — все люди женятся. А любят, наверное, только большие люди. Мне никогда не приходилось думать об этом, молодой господин. Где уж мне жениться, сахиб!

Что я мог ответить на это?

— Жалеешь ли ты о чем-нибудь, Калу Бханги? — спрашивал я.

— А о чем мне жалеть, молодой господин?

Потерпев поражение, я уходил и надолго оставлял мысль написать о Калу Бханги.

Восемь лет назад Калу Бханги умер. Ни разу в жизни не пожаловавшись на недуг, он вдруг заболел, да так тяжело, что не смог больше подняться. Его положили в больницу. Лежал он в отдельной палате. Аптекарь, стараясь держаться подальше, вливал ему в рот лекарства, а рассыльный приносил ему еду. Калу Бханги сам мыл свою посуду, сам стелил себе постель, сам мыл свое судно. А когда умер, телом его распорядились полицейские — ведь у него не было родственников.

Калу Бханги прожил бок о бок с нами больше двадцати лет, но так и остался совершенно чужим. Его последнее жалованье было конфисковано властями, потому что у него не было наследников. День, когда умер Калу Бханги, ничем не отличался от остальных дней: как обычно, открылись двери больницы, доктор-сахиб выписывал рецепты, аптекарь-сахиб приготовлял по ним лекарства, больные забирали лекарства и уходили домой. А вечером больницу, как всегда, закрыли. Все разошлись по домам, поужинали, послушали радио, легли в постель, накрылись одеялами и заснули. На следующее утро стало известно, что полицейские, сжалившись над покойным, отнесли тело Калу Бханги к месту его последнего пристанища.

После смерти Калу Бханги корова доктора-сахиба и коза аптекаря-сахиба целых два дня не ели и не пили. Жалобно кричали они, стоя возле окна опустевшей палаты. Но ведь это были всего-навсего животные!

— Ты опять явился и встал передо мной со старой метлой в руках! Что тебе нужно?

Калу Бханги неотступно маячит у меня перед глазами.

— Чего же ты хочешь? Ведь я рассказал все, что знал о тебе? Зачем же ты продолжаешь мучить меня? Ради бога, уходи! Может быть, я упустил, забыл что-нибудь? Но нет! Я помню все. Зовут тебя Калу Бханги, ты мусорщик, никогда не покидал этих мест, не был женат, никогда не знал, что такое любовь, в жизни твоей не случалось ничего интересного, тебе были неведомы улыбка любимой женщины, любовь к родному ребенку, прелесть стихов Галиба[31]. Ничего этого не было в твоей жизни. Ну что еще я могу написать о тебе?

Ты зарабатывал восемь рупий. Четыре рупии ты тратил на муку, рупию — на соль, рупию — на табак, восемь ана — на чай, четыре ана — на патоку, четыре ана — на пряности; это будет семь рупий. Последнюю рупию ты отдавал лавочнику. А всего — восемь рупий. Ну разве можно написать рассказ об этих восьми рупиях? В нынешнее время нет рассказа и о двадцати пяти, о пятидесяти и даже о ста рупиях. А уж о восьми рупиях и говорить не приходится.

Возьмем, к примеру, хотя бы Хильджи — больничного аптекаря. Хильджи получает тридцать две рупии. Родители его, зажиточные люди, сумели дать ему среднее образование. Потом Хильджи выдержал экзамен и выучился на аптекаря. Он молод, лицо у него свежее, цветущее. Молодость и свежесть кое-чего требуют: он носит длинные белые брюки, крахмалит рубахи, мажет волосы душистыми маслами и расчесывает их гребнем. Ему предоставили при больнице небольшую квартиру. Если доктор зазевается, Хильджи кладет себе в карман деньги за лекарства и тайком ухаживает за хорошенькими женщинами, попадающими в больницу. Ты помнишь, Калу Бханги, о том, что произошло у Хильджи с Нуран?

Нуран приехала сюда из Бхита. Легкомысленная и беззаботная шестнадцатилетняя девушка, словно сошедшая с яркой, красочной афиши. В нее были влюблены двое парней из ее деревни. Когда она видела сына намбардара, сердце ее принадлежало ему, а когда встречался ей сын патвари, сердце ее склонялось в его сторону. И Нуран никак не могла принять окончательное решение.

Многие люди думают, что любовь — это нечто простое и ясное, но в действительности любовь бывает очень сложной и совсем не ясной. Порой любишь одного, а потом другого, случается, что любовь вовсе не приходит, а иной раз она оказывается непрочной — вспыхнет на миг и погаснет. Потому-то Нуран не могла сделать окончательного выбора.

Одна половина ее сердца принадлежала сыну намбардара, другая — сыну патвари. Губы ее жаждали слиться в поцелуе с губами сына намбардара, но стоило ее глазам встретиться с глазами сына патвари, как сердце ее начинало вдруг отчаянно колотиться: словно кругом расстилается океан, бушуют волны, а она сидит одиноко в ладье с хрупким веслом в руках, и рядом никого нет. Вот ладья качнулась. Весло выпадает из ее ослабевших рук, у нее захватывает дыхание, меркнет свет в глазах, волосы рассыпаются по плечам. А волны бушуют вокруг… Потом вдруг наступает безмолвие. Чьи-то руки крепко сжимают ее в объятиях — невозможно вздохнуть. Именно это ощущала Нуран, когда видела сына патвари. И она никак не могла решить, что же ей делать. Сын намбардара — сын патвари, сын патвари — сын намбардара… Обоим она дала обещание выйти замуж, обоих любила без памяти.

Дело кончилось тем, что парни перессорились и жестоко подрались между собой. Немало пролилось крови, пока они не опомнились и не рассердились на себя за свою глупость. Сначала к Нуран явился сын намбардара и ножом ранил ее в плечо. Следом за ним прибежал сын патвари и поранил ей ноги. Но Нуран осталась жива, потому что ее вовремя положили в больницу, вовремя оказали помощь.

Красота, словно возбуждающая инъекция, действует на человеческие сердца.

Хильджи вовсю ухаживал за Нуран. До этого он точно так же ухаживал за Бегман, после Бегман — за Решиман, после Решиман — за Джанки. Но Хильджи не везло: все эти женщины были замужем. У Решиман был даже ребенок. Кроме того, к ним часто наведывались родители, а у мужа Решиман были такие злые глаза, что когда он смотрел на Хильджи, то, казалось, они насквозь буравили молодого аптекаря.

Что мог поделать Хильджи! Он лишь ухаживал: сначала за Бегман, потом за Решиман и, наконец, за Джанки. Каждый день он угощал конфетами брата Бегман, день-деньской таскал на руках маленького сына Решиман, а для Джанки приносил из леса цветы — ведь она их очень любила.

Хильджи доставал для них лучшие лекарства, приносил лучшую пищу и ухаживал усерднее, чем за другими больными. Но пришло время, и Бегман выздоровела. Поплакав на прощанье, она ушла со своим мужем. Поправилась и Решиман — и ушла со своим сыном. Затем выздоровела Джанки. Перед тем как уйти, она прижала к груди цветы, подаренные ей Хильджи, и глаза ее на миг увлажнились. Потом она взяла под руку своего мужа, и они пошли домой. На пригорке Джанки повернулась, бросила прощальный взгляд на Хильджи, и он заплакал, прижавшись лицом к стене.

Точно так же он плакал, расставаясь с Решиман. Хильджи плакал от тоски и тогда, когда выписали из больницы Бегман. Однако ни Решиман, ни Бегман, ни Джанки не остались с Хильджи.

Через несколько лет в больницу положили Нуран, и сердце Хильджи тревожно забилось. Состояние Нуран было очень тяжелым, думали, что она не выживет. Но благодаря самоотверженным заботам Хильджи раны ее понемногу стали затягиваться. Глаза Нуран вновь обрели блеск, на ее белом лице заиграл румянец. В тот день, когда Хильджи снял повязки с ее плеча, Нуран в порыве благодарности прильнула к груди Хильджи и расплакалась. А когда он снял повязки с ее ног, Нуран накрасила ладони рук и ступни ног мехнди, глаза подвела каджалом, заплела косы, и сердце Хильджи переполнилось радостью и любовью к девушке.

Нуран отдала свое сердце Хильджи и обещала выйти за него замуж. Сын намбардара и сын патвари приходили в больницу поглядеть на Нуран и выпросить у нее прощения. Нуран же, едва завидев их, пугалась и не могла успокоиться до тех пор, пока они не уходили из больницы и пока Хильджи не брал ее руки в свои.

Когда Нуран поправилась совсем, вся деревня пришла в больницу встречать ее. Благодаря усердным заботам доктора-сахиба и аптекаря-сахиба любимица деревни выздоровела, и родители Нуран не знали, как отблагодарить их. Вместе со всеми пришел сам намбардар, пришел патвари и оба сумасбродных парня, которые, глядя на Нуран, стыдились того, что натворили. А потом Нуран бросила на Хильджи взгляд, полный благодарности и признательности, и потихоньку, опираясь на руку матери, пошла домой. Вслед за Нуран ушла и вся деревня, и следы ног Нуран были затоптаны ногами сына патвари и сына намбардара, ногами множества людей, шедших вслед за ней. Они словно прошли по сердцу Хильджи, оставив после себя пыльную, вытоптанную дорогу.

И опять в тот день он рыдал, уткнувшись в стену больничного здания…

Прекрасна, романтична была жизнь Хильджи, который получал тридцать две рупии, прирабатывал еще пятнадцать-двадцать рупий, жил в маленьком бунгало, читал рассказы хороших писателей и плакал, когда влюблялся. Да, интересной и романтичной была его жизнь. Но что я могу написать о Калу Бханги, кроме того, что:

Калу Бханги стирал бинты Бегман, заскорузлые от крови и гноя;

Калу Бханги выносил судно Бегман;

Калу Бханги стирал грязные бинты Решиман;

Калу Бханги угощал кукурузой сынишку Решиман;

Калу Бханги стирал грязные бинты Джанки и каждый день обрызгивал карболкой палату, где она лежала, а вечерами закрывал окна и разжигал огонь в печурке, чтобы Джанки не было холодно;

Калу Бханги убирал судна за Нуран в течение трех месяцев и десяти дней;

Калу Бханги видел, как уходили Бегман и Решиман, видел, как уходила Джанки, видел, как уходила Нуран, но он не плакал, уткнувшись в стену. Он только удивлялся, скреб в затылке, и если не понимал чего-нибудь, то уходил в поле близ больницы и беседовал с козой и коровой.

Но об этом я уже рассказывал вам. Что же я напишу о тебе еще, Калу Бханги? Я рассказал все, что мог рассказать о тебе. Если бы ты получал хотя бы тридцать две рупии, окончил бы среднюю школу, если бы на твою долю выпала крошечка человеческой радости и счастья, я бы написал о тебе рассказ. Но какой рассказ могу я написать о твоих восьми рупиях? Не раз уж я и так и сяк перевертывал на ладони твои восемь рупий: четыре рупии — на муку, рупия — на соль, рупия — на табак, восемь ана — на чай, четыре ана — на патоку, четыре ана — на пряности — это семь рупий, да еще одна рупия — лавочнику. Всего восемь рупий. Разве можно написать о тебе рассказ, Калу Бханги? Я не могу написать его. Умоляю, оставь меня в покое!

Однако бедняга Калу Бханги все так же стоит перед моим взором. Он обнажает в улыбке выщербленные, желтые зубы и смеется тихо — надтреснутым голосом.

Знаю, от тебя так просто не отделаешься. Решено, брат! Я еще раз перетряхну свою память. Ради тебя мне придется позвать на помощь Бахтияра. Рассыльный Бахтияр зарабатывает пятнадцать рупий, а когда он сопровождает доктора-сахиба, аптекаря-сахиба или санитара во время их поездок по окрестным деревням, то получает двойное жалованье да еще проездные. В деревне у него есть клочок земли и домик, с трех сторон окруженный высокими деревьями. С четвертой стороны к дому примыкает огород, где все посажено руками жены Бахтияра. В огороде она разводит капусту, шпинат, редиску, репу, брюкву, зеленый перец и тыкву, которую сушат на солнце и едят, когда наступают холода, падает снег и никнет трава.

Жена Бахтияра хорошо знает свое дело. У Бахтияра трое детей и старуха мать, которая постоянно ругается с невесткой. Однажды, после особенно сильной ссоры, мать Бахтияра ушла из дому. В тот день небо заволокло тучами и стало так холодно, что зуб на зуб не попадал. Когда старший сын Бахтияра прибежал в больницу и рассказал о том, что случилось дома, Бахтияр тотчас же отправился на розыски, прихватив с собой и Калу Бханги. Они искали старуху в лесу целый день — Бахтияр, Калу Бханги и жена Бахтияра, которая плакала и раскаивалась в том, что обижала старуху.

Небо было затянуто тучами, руки коченели от стужи, ноги скользили по опавшей хвое. Заморосил дождь, который потом перешел в мокрый снег, и всюду разлилось великое безмолвие, словно сама смерть распахнула свои двери и выпустила на землю целую вереницу снежных ангелов молчания. Бесшумно опускались снежные хлопья, покрывая долину и горы бархатным белым ковром.

— Мама! — кричала во весь голос жена Бахтияра.

— Мама! — кричал Бахтияр.

— Мама! — вторил Калу Бханги.

Им откликалось эхо, и снова наступало безмолвие.

Потом Калу Бханги сказал:

— Должно быть, она пошла в деревню Наккар, к твоему дяде!

Они догнали мать Бахтияра в нескольких милях от Наккара. Снег все сыпал и сыпал, а она, тяжело дыша, дрожа от холода, спотыкалась, падала и опять шла вперед. Когда Бахтияр остановил ее, она едва держалась на ногах, а потом и вовсе потеряла сознание.

Всю дорогу обратно Бахтияр и Калу Бханги по очереди несли старуху на руках. Домой они вернулись, когда уже совсем стемнело. Дети встретили их плачем. Калу Бханги, стоя в сторонке, укоризненно качал головой, потом открыл дверь и вышел.

Да, даже о жизни Бахтияра можно написать рассказы — небольшие, интересные рассказы. Но что я напишу о тебе, Калу Бханги? Я мог бы рассказать хоть что-нибудь о каждом человеке в больнице, но о тебе не наскрести и пары строк. Не знаю, что с тобой делать. Уходи! Ты измучил меня!

Но я знаю, Калу Бханги не уйдет и вместе со своей старой метлой по-прежнему будет владеть моими думами, по-прежнему будет незримо присутствовать во всех моих рассказах.

Я знаю, чего ты хочешь, Калу Бханги! Ты хочешь выслушать рассказ, который до сих пор так и не написан, хотя его можно было бы написать. Слушай же, я начну с твоих ног. Не правда ли, ты хотел бы, чтобы твои кривые ноги были чистыми, чтобы с них была смыта грязь, чтобы исцелены были на них застарелые царапины и раны? Ты хотел бы, чтобы твои костлявые колени стали округлыми, чтобы на бедрах у тебя окрепли мышцы, чтобы разгладился твой морщинистый живот? Ты хотел бы, чтобы губы твои были полными, глаза блестели, а на щеках играл румянец, чтобы голову твою покрыли густые волосы, чтоб у тебя была свежая и опрятная одежда и собственный домик — чистый и нарядный? И чтобы в нем хлопотала жена, играли и смеялись дети? Но я не в силах выполнить то, о чем ты просишь меня.

Я снова вижу твои выщербленные, обнаженные в улыбке зубы. Верно, ты думал о ласке жены, когда корова лизала твою голову. Перебирая твои волосы, она тихонько гладит тебя по голове. Глаза твои слипаются, голова никнет, и ты засыпаешь в ее ласковых объятиях. И когда ты жарил на огне кукурузные початки и радушно угощал меня ими, то в мыслях своих ты видел, должно быть, крохотного мальчика, который не появился и никогда не появится на свет, но которого ты любил нежной отцовской любовью. Мысленно ты прижимал к груди, ласкал и целовал его, посадив на колени, показывал всему миру и говорил: «Смотрите, этой мой сын! Это мой сын!»

И когда оказывалось, что всего этого у тебя нет, ты отходил в сторонку и, горестно качая головой, в который раз начинал считать на пальцах: одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь рупий. Я писатель и знаю, каким мог быть так и не написанный до сих пор рассказ о тебе. Я могу создать рассказ, но не могу создать нового человека. Для этого одних моих сил недостаточно. Для этого нужны усилия писателя, доктора и аптекаря, Бахтияра, усилия деревенских патвари и намбардара, лавочника, государственного деятеля, политика, рабочего и трудящегося в поле крестьянина, нужны соединенные усилия всех людей, усилия сотен тысяч, миллионов людей. Один я бессилен что-либо сделать. До тех пор пока все мы дружно не возьмемся за дело, задача эта не будет решена, и ты, Калу Бханги, со своей метлой так и останешься у меня перед глазами. И пока ты стоишь здесь, я не смогу написать ни одного настоящего рассказа, в котором была бы отражена большая человеческая душа, никто не сможет возвести то светлое здание, в котором воплотилось бы величие нашего народа, никто не сможет спеть песни, в которой раскрылись бы все тайны мироздания.

Настоящая жизнь невозможна, пока ты, Калу Бханги, стоишь здесь со своей метлой в руках.

Но он придет, тот день, когда у тебя возьмут метлу и, заботливо поддерживая под руки, поведут тебя к свету, к счастью.