Драко совершил огромное количество ошибок за свою короткую шестнадцатилетнюю жизнь. Всё началось, когда ему было пять, и он встретил солнечного мальчика рядом с магазином, в котором его отец покупал очередной загадочный артефакт. Мальчик широко улыбнулся и показал Драко жука, свернувшегося на его маленькой ладони. Драко легко рассмеялся, потому что жук был забавным, а мальчик — очень приятным, и они действительно могли бы подружиться. Тогда у Драко мог бы появиться настоящий друг. Но из магазина вышел отец, строго посмотрев на смеющегося сына, он одним лишь взглядом смахнул улыбку с его лица и перевел такой же суровый взгляд на мальчика с жуком. Тогда Драко впервые узнал, что чистокровные волшебники не должны водиться с маглами, а тем более со сквибами — это ему объяснил отец, и Драко пришлось пнуть того мальчика по коленке. А вечером в своей комнате он увидел похожего жука и расплакался — ему стало жаль этого мальчика, но теперь Драко знал, что выбора у него нет.
Драко чувствовал себя невероятно одиноким. Даже несмотря на то, что за спиной маячила свита, впрочем, только и ожидавшая, когда их хозяин оступится и сделает что-то не так. Отец учил сына трём важным вещам: никому не доверять, ничего не ожидать и никого не любить, кроме своей семьи. И Драко прекрасно справлялся с первыми двумя наказами, никого не подпуская к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки — метафорически, конечно. Друзей у Малфоя не было, равно как и приятелей. Лишь подхалимы, которых Драко смело записал в свои поклонники и даже не стыдился этого. Он знал, почему люди к нему тянутся: деньги, известность, чистокровность — всё это прельщает и довольно легко очаровывает, особенно тех, для кого подобные критерии важны. Поэтому Крэбб и Гойл так упорно следуют за ним всё это время, как и Блейз, и Панси, и другие ученики Слизерина.
Драко едва слышно вздохнул, взмахивая палочкой и ощущая, как под его руками появляется нежный инструмент. Он научился этому фокусу у одной из своих тётушек, когда гостил во Франции летом перед четвёртым курсом: она любила играть на гитаре и могла сотворить инструмент из чего угодно. Драко попросил обучить этой магии и его. С тех пор почти каждую субботу, когда все отправлялись в Хогсмид и Хогвартс пустел, он выбирался к Чёрному озеру и одиноко бренчал на гитаре. Сначала — безмерно фальшиво. Пальцы не слушались и зажимали все струны сразу. К тому же, руки начинали нещадно болеть уже спустя пять минут попыток сотворить что-то близкое к чистому стройному звуку. Но со временем кожа огрубела, и Драко больше не стирал подушечки пальцев в кровь, гриф удобно лежал в руке, и кисть перестала ныть. Малфой упорно изучал аккорд за аккордом, бой за боем, перебор за перебором — потому что внезапно это оказалось единственным, что по-настоящему стоило его внимания. Весь мир сошел с ума: сначала Поттер попал на Турнир Трёх Волшебников, вернулся Тёмный Лорд, и отец заставил принять метку, а потом Волан-де-Морт приказал убить Дамблдора, и Поттер окончательно слетел с катушек. Малфой почти его не доставал: просто не хотел нарваться — не после того, как они встретились в туалете старост. Один лишний шаг — и Гарри бы его убил. Быть мёртвым совсем не хотелось, как, откровенно говоря, и быть злодеем. Да вот только обстоятельства вынуждали.
Гитарный звук возвращал Драко домой. Туда, где всего этого безумия ещё не существовало. А гриф под рукой дарил почти утраченное чувство опоры.
Драко размеренно провёл по струнам, зажимая стандартный ля минор. Завтра всё кончится. Завтра он убьёт Дамблдора — и в нём признают достойного Пожирателя. И, может, тогда от Драко отстанут. Он сможет спрятаться — исчезнуть или хотя бы раствориться, как минорное трезвучие в весеннем ветре.
Справа что-то щёлкнуло, и Малфой резко обернулся, глядя за свою спину: никого. Но Драко не смог проигнорировать ощущение, будто кто-то на него смотрит, что, разумеется, просто невозможно. Малфой осторожен — даже слишком, и никто не мог бы знать, где он находится. Драко взмахнул палочкой, возвращая яблоку исходный вид. Так и не скажешь, что ещё секунду назад оно было музыкальным инструментом. Малфой снова оглянулся, все ещё находя исключительно пустоту вокруг, и спешно направился к замку.
На его месте ничего не изменилось: всё то же хвойное дерево, немного кривой камень, на котором Драко проводил бесчисленное количество часов в свою довоенную жизнь, и Чёрное озеро, ласкающее уставшие глаза водной гладью. Малфой, совершенно случайно выживший во всей этой переделке, кажется, вернулся на восьмой курс обучения только из-за этого места. Он непроизвольно улыбнулся, и ноги сами поднесли его к камню, а руки наколдовали гитару. Драко так давно не играл, что прикосновение струн болезненно отозвалось на уже ставшей мягкой коже, но это едва ли могло его остановить.
Субботние одинокие вылазки возобновились. Теперь Драко чувствовал своё одиночество ещё острее, чем раньше — просто потому, что так оно и было. Даже Блейз и Панси теперь его сторонились, несмотря на то, что семейство Малфоев оправдали. За это следовало бы сказать спасибо благородному порыву Поттера. Как бы Драко ни хотел найти в его мотивах что-то теплое, что-то, на что можно было бы надеяться, всё оставалось тщетным. Гарри вступился за семейство Малфоев из-за своего чертовски обостренного чувства справедливости — не более. Поттер вряд ли хоть на йоту мог заинтересоваться Драко. Во всяком случае, именно так думал Малфой до неожиданно холодной субботы в начале октября.
Он привычно перебирал аккорды, едва слышно мурлыкая себе под нос, — у Драко получалось неплохо петь, но он все ещё боялся быть услышанным — когда сзади раздался треск, который Малфой уже слышал прежде, на шестом курсе. Драко никак не отреагировал, даже плечом не повёл, но теперь позволил аккордам звучать тише, вслушиваясь в шорох за его спиной. Там определенно никого не было — определенно никого, кого можно было бы увидеть. Но Драко знал кое-кого, кто мог воспользоваться мантией-невидимкой.
По телу рассыпались мурашки, всё же заставляя Драко слегка поёжиться. Поттер однозначно был здесь. Он был здесь и сейчас, и тогда, на шестом курсе, и только Мерлин знает, сколько раз Гарри был здесь, когда Малфой его не замечал. Наверняка, он давно за ним следит. Кончики ушей невыносимо покраснели, и Драко соврал бы, если бы кому-то сказал, что это произошло от холода.
Гарри Поттер. Отвратительная, мучительная, неправильная любовь.
Малфой чудесно выполнял два наказа своего отца — никому не верил и ничего не ожидал. Но совершенно опростоволосился, когда дело дошло до третьего пункта. Разве мог бы он не поймать себя однажды за влюбленностью в Поттера? Он с первого курса не представлял, как смог бы пройти мимо Гарри, не сказав тому ни слова. Полюбить его — очевидная закономерность. Принять это было так легко и так болезненно одновременно. Легко — потому что это не стало новостью. Болезненно — потому что это всё равно ни к чему бы не привело. Драко едва ли мог вспомнить, когда осознал свои чувства; когда именно он понял, что мысли путаются, стоит взглянуть на непослушные тёмные волосы, взор цепляется за красную мантию, и дрожь проходит по телу всякий раз, когда блестят зелёные глаза, спрятанные под круглой оправой очков.
И сейчас Гарри определенно находился за его спиной, когда Драко позорно, подобно маглу, сидел на камне с гитарой в руках и осторожно перебирал струны, пытаясь зацепиться хотя бы за одну здравую мысль и не в силах её отыскать. Нет, это его отец считал, что поступать, как магл — стыдно. Драко буквально мотнул головой в сторону, прогоняя слова Люциуса из своей головы. Малфой мог бы легко обнаружить Поттера, кинуть в него заклинание — или хотя бы колкость, уличить в незаконном преследовании и наконец вызвать хоть что-то в лице Гарри, хоть какую-то эмоцию. Потому что их отношения после войны стали никакими — пустыми, безнадёжными и глухими, затапливающими быстро бьющееся сердце Драко своим равнодушием.
И вот Гарри здесь.
Драко ударил сильнее по струнам, сменяя перебор аккордной партией, и впервые в жизни позволил себе запеть громче.
Похоже Гарри давно за ним следил. По крайней мере, ещё три следующие субботы Драко своей кожей ощущал присутствие Поттера. Конечно, в какой-то момент, когда он встретился с безучастным взглядом Гарри в Большом Зале, Малфой даже подумал, что ошибся, и всё это не более, чем игра его тоскующего подсознания, но уже тем же вечером он поймал на себе совершенно другой взгляд Поттера: короткий, отрывный, но несомненно что-то выражающий. Драко не знал, что именно.
Почему Поттер приходил послушать, как Драко играет? Вряд ли он находился там в ожидании, когда Малфой снова станет творить бесчинства и обернётся новым вселенским злом. Возможно, Гарри стал его слушателем, потому что ему нравилось то, что делает Драко — то, как еле слышно он протягивает строчки любимых песен и путает пальцы между струн. Это чертовски льстило, порождая невероятный ком теплоты прямо в основании горла.
На четвертую субботу Малфою надоело. Он вряд ли бы смог долго держать оборону и делать вид, что не знает, что происходит в метре от него, несмотря на данное месяц назад обещание самому себе позволить ситуации течь в своем русле. Но Гарри просто приходил и слушал, а Драко продолжал играть — и это совершенно никуда не вело. И это просто невозможно терпеть. В конце концов, Драко — слизеринец, а значит, стоило бы обернуть преследования Поттера в свою пользу.
Драко отложил шестиструнную гитару в сторону на огрубевшую под осенним холодом землю и достал блокнот с самопишущим пером. Обычно он не пользовался подобными вещами и уж тем более никогда не писал письма, проговаривая свои мысли вслух. Но подобная уловка казалась единственной возможностью поговорить с Поттером. Малфой переживал: чертовски, и ему даже пришлось сжать ладони, скрещивая их между собой, чтобы скрыть внезапную дрожь. Ему бы сейчас не помешало хваленое гриффиндорское достоинство: удача любит безрассудных?
— Дорогая мама, — тихо протянул Малфой, слегка приподнимая кончики своих губ, наблюдая, как забегало перо. — Ты спрашивала, как мои дела. С учёбой все в порядке, я исправно готовлюсь к экзаменам и всё так же планирую выбрать специализацию Зельевара, как и было оговорено ранее. Не буду лгать, в Хогвартсе мне сейчас одиноко, как никогда. В этом году ты попросила меня о невозможном — разве могу я теперь завести хотя бы одного друга? — Драко покачал головой. — Все отвернулись от меня, и, может, оно и к лучшему. Это не отвлекает от учебы. Но на самом деле я хотел бы с кем-нибудь общаться. Спасибо, что написала мне. Как вы? Как отец? С любовью и безграничной тоской, Драко.
Перо соскользнуло с листа и опало Малфою на колени.
К среде Драко решил, что это не сработало: на самом деле он до конца не понимал, какого эффекта ожидал. Гарри всё так же крутился в компании своих друзей и не позволял себе ни одного — даже малейшего — взгляда в сторону Малфоя. И в голове снова закрутились предательские мысли, что Поттер ему только казался.
Но в четверг Гарри вдруг сел с ним на сдвоенной Истории магии.
— Что ты делаешь? — непроизвольно зашипел Драко, замечая, что все студенты тут же обратили внимание на абсолютно нетипичное поведение Поттера. Гарри приподнял бровь, почти равнодушно покосившись в сторону Малфоя.
— Собираюсь писать лекцию. А ты?
— Ты сел со мной, — глупость изо рта Драко вырвалась самостоятельно, и он просто не успел сунуть её обратно.
— Всё верно, — подтвердил Гарри.
— Зачем?
— Захотел.
— Дорогая мама, — Драко прикусил губу, борясь с внутренними сомнениями: он не отставал от гитары целый час, пока не заболели мышцы пальцев, так и не решив до конца, что произнесёт сегодня. — Спасибо за твой скорый ответ. Я рад, что вы с отцом в порядке, — Гарри определенно был здесь: Малфой ощущал его на физическом уровне, и, кроме того, ветер сегодня дул в его сторону. Драко просто не мог не уловить легкий аромат сладкого одеколона. — Я начал общаться с Поттером, — буквально выдавил из себя Драко. — Наверное, отец сойдет с ума от этой новости, пожалуйста, не говори ему, — спешно добавил он. — Но Поттер первый начал, клянусь. Сначала он сел со мной на уроке, а потом как-то так вышло, что мы за разговором дошли до Подземелий. А на следующий день столкнулись вечером в коридоре и случайно заговорили о магических существах. Вряд ли это приведет к дружбе, о которой ты так меня просила, но, возможно, это начало чего-то большего. Я бы хотел, чтобы это было так. С любовью, Драко.
Гарри должно быть стыдно, что он подслушивает столь интимные вещи.
— Дорогая мама, у Поттера прекрасное чувство юмора. На самом деле, я думаю, большую часть времени он не шутит, но все ещё выглядит довольно забавным. Мы часто пересекаемся на уроках и иногда встречаемся случайно в окрестностях замка. Вчера я столкнулся с ним у квиддичного поля и сильно замёрз, пока мы обсуждали олимпийские команды. Оказывается, у нас много общего. Я бы хотел однажды полетать с ним, только вдвоём. С любовью, Драко.
— Дорогая мама, Поттер и правда неплох в полётах. Конечно, я постоянно соревновался с ним на матчах за Кубок школы. Но тренироваться отдельно весьма увлекательно. Уверен, он несколько раз поддался мне, но он бы ни за что в этом не признался. Как и я. На этой неделе мы летали дважды. И получилось бы в третий раз, но Поттеру необходимо было закончить его эссе. Возможно, иногда я мог бы помогать ему с учёбой. Мы все ещё довольно часто встречаемся, но я бы хотел общаться с ним ещё чаще. С любовью, Драко.
— Дорогая мама, теперь Поттер садится со мной на каждом общем занятии и за завтраками в Большом зале. Это немного забавно, особенно, когда я вижу взгляды его друзей: наверняка, они остро завидуют, — Драко честно попытался скрыть самодовольство в своём тоне, но вышло просто ужасно. — Не то чтобы я жутко этому рад, Поттер меня немного отвлекает от учёбы своими глупыми шутками, — мягко сказал Малфой, пряча за оскорблением улыбку, — но тем не менее, это вроде как по-дружески. Сегодня он отправился в Хогсмид, и, ты знаешь, я обычно туда не хожу, потому что избегаю встреч с оскорблёнными, но мне жаль, что мы не пошли туда вместе — я бы мог показать Поттеру, что такое «настоящее веселье». С любовью, Драко.