– Пошли! – произнес Проестев, угрюмо взирая на Стромилова.

– Погоди, Степан, – остановил его Феона, преградив дорогу, – что делать будешь?

– Выбью из попа правду, – небрежно бросил тот, пытаясь обойти монаха сбоку. – Он у меня без дыбы запоет!

– А если нет?

– Твое предложение?

Феона промолчал. Проестев криво усмехнулся и рукой подвинул монаха в сторону.

– Если нет предложений, то делаем как я сказал! Ты с нами?

Втроем они пересекли монастырский двор и подошли к избе пресвитера. Два стрельца на красном крыльце скуки ради играли в зернь без корысти, третий сидел в стороне, подперев широкой спиной входную дверь, и лениво наблюдал за товарищами. Заметив быстрым шагом идущее к дому начальство, сторожа без лишней спешки убрали кости в берестяной пестерь со снедью и нехотя поднялись на ноги.

– Все тихо? – спросил Стромилов.

– А чего им шуметь? – скривился стрелец, подпиравший дверь спиной. – Затихарились!

– Разве Варлаам не один? – насторожился отец Феона. – Кто с ним?

– Дворовый служка, поп сказал, что без него ничего не может.

Стрелец презрительно сплюнул себе под ноги.

– Чистоплюй, мать его…

– Открывай, живо! – распорядился Проестев, бросив на Феону обеспокоенный взгляд.

– Что?

Феона неопределенно покачал головой.

В сенях было пусто. На полу валялись разбросанные вещи и инструменты. Словно комнату покидали в спешке. Дверь в горницу оказалась заставлена изнутри чем-то тяжелым. На требование открыть ее ответа не последовало. С трудом сорвав прочную сосновую дверь с петель, Феона, Проестев и Стромилов ворвались в горницу, едва не повалив друг друга на пол. Оказывается, доступ в комнату преграждали два платяных сундука Варлаама, поставленные друг на друга. В горнице беспорядка было меньше: за исключением поваленных сундуков, все вещи находились на своих местах, только в очаге догорали какие-то бумаги, которые Стромилов безуспешно попытался выхватить из огня. Отец Варлаам сидел на полу в огромной луже крови, прислонившись спиной к кровати, и остекленевшими глазами безразлично взирал на людей, вломившихся в его келью. Из его груди торчала рукоятка большого кинжала, пригвоздившего пресвитера, словно жука, к стенке кровати. Отец Феона приложил ладонь к сонной артерии священника.

– Мертв!

– Твою ж мать… – истошно завыл Степан Проестев, беспомощно разведя руками, – а где эта сука дворовая?

Фома как сквозь землю провалился. Впечатлительный Стромилов даже перекрестился на всякий случай. Феона, верящий в чудеса значительно меньше, чем в здравый смысл, внимательно осмотрел келью пресвитера и быстро нашел объяснение. В потолке, за трубой очага, имелся небольшой лаз, которым воспользовался преступник.

– Он через подволоку[94] ушел! – воскликнул Феона, указывая пальцем на дырку в потолке.

– Его нельзя упустить! Теперь это наша последняя тропка к Хлоповой.

Словно в подтверждение его слов, во дворе неожиданно возникла суета, топот множества ног и громкие крики.

– Вот он, змей, по стене ползет! Лови носатого… Стрели его в сраку!

Раздались первые разрозненные выстрелы из пищалей и сопровождавшие их восторженные вопли служилых.

– Не стрелять! – заревел Проестев, сломя голову бросаясь вон из кельи. – Живым брать!

Они не успели. Фома лежал на каменной мостовой с простреленным животом. Из большой рваной дыры на теле, рядом с печенью, волнами выплескивалась черная кровь. Феона подошел к умирающему, осмотрел повреждение, нанесенное свинцовой пулей, сокрушенно покачал головой и, сняв с головы скуфью, приложил к ране.

– Прижми ладонями крепко. Поживешь еще немного.

Фома повернул к монаху голову, прерывисто запыхтел, выплевывая кровь, и едва слышно спросил:

– Отче, я же не попаду в ад?

– Почему ты спрашиваешь?

– Отец Варлаам сказал, что самоубийство тяжкий грех, а если я убью его, он останется безгрешен и заранее отпустит мне эту провинность. Я не посмел ослушаться!

Умирающий со страхом и надеждой посмотрел на монаха.

– Ты не попадешь в ад, если расскажешь, где вы спрятали девушку!

– Девушку? – удивленно переспросил тот и захрипел, давясь собственной кровью.

– Да! Где девушка?

– Она там…

Фома приподнял над животом окровавленную ладонь и махнул ей в неопределенную сторону. Из горла с чавканьем и клокотаньем кровь текла уже непрерывным потоком. Рука упала безвольно, как плеть, тело пару раз прогнулось в дугу и обмякло.

– Отошел! – произнес отец Феона, закрывая умершему глаза. – Теперь и эта ниточка оборвалась!

– Кто стрелял? – заревел начальник Земского приказа, свирепо вращая глазами на собравшихся вокруг стрельцов. – В Сибирь мерзавца, в острог, к самоедам до скончания жизни…

Ответом ему было виноватое молчание. Признаваться же в столь точном, сколь и неудачном выстреле никто не спешил.

Проестев остервенело пнул ногой лежащий на земле труп Фомы и злобно сплюнул.

– Скотина, – прошипел он, – и жил как собака, и сдох как свинья!

– Почему как свинья? – удивился Феона.

– Ну а кто? В округе вторую седмицу дождя нет, а этот где-то грязь нашел!

Проестев кивком головы указал на перепачканные сапоги церковного служки.

– Надо думать, чего дальше делать? Время идет!

Феона не ответил. Вместо этого он присел на корточки рядом с трупом, внимательно разглядывая его сапоги.

– Это не грязь. Это строительный раствор! – произнес он наконец.

– Ну и что с того?

– А то, что я дурень! Ответ был перед моими глазами!

– Маврикий, – позвал он своего помощника, – здесь ли ты?

– Здесь, отче! – отозвался послушник, выходя из-за спин стрельцов и монахов, толпою сгрудившихся вокруг места происшествия.

– Хорошо, что тебя никогда не надо искать! – невесело усмехнулся монах. – Вспомни, о чем ты разговаривал с Фомой? Что он говорил о себе?

– Да почти ничего, – задумался послушник, почесывая редкую, недавно ставшую расти бороденку, – говорил, что служит у пресвитера десять лет, а до этого был учеником каменщика в Верее…

– Вот! Вот оно! – не дослушав, воскликнул Феона, возбужденно размахивая руками.

– Юрий Яковлевич, помнишь, где мы нашли мощевик Хлоповой?

– У Сторожевой башни, – поспешно ответил Стромилов, невольно заражаясь суетливостью монаха. – Обронила, видать, девка, когда защищалась!

– Верно. Только не роняла она его. Я сейчас это понял! Примету она нам оставила!

– О чем ты, Григорий Федорович? – возмутился озадаченный Проестев. – Мне расскажи!

– Понимаешь, Степан, в старину блудниц и неверных жен могли в стену замуровать!

– Ну и что? Все равно ничего не понял!

Монах отмахнулся от судьи, как от назойливой мухи.

– Нет времени. По дороге объясню.

К Сторожевой башне по требованию Феоны они подошли в сопровождении стрельцов, вооруженных вместо пищалей кирками и заступами.

– Огня! – распорядился Феона, заходя внутрь через распахнутую дверь.

Полдюжины зажженных факелов осветили клеть ярче, чем полуденное солнце. В пустом помещении по-прежнему пахло сырой штукатуркой, гашеной известью, жженой глиной и мокрым деревом. На грязном полу валялись осколки битого кирпича, бесформенные наросты застывшего раствора и остатки разобранных деревянных лесов. Яркие отблески от горящих факелов отображались столь причудливыми картинами на стенах и лицах, что казалось, будто менялись не только цвета, но и сами формы людей и предметов.

– Света в тот раз оказалось мало! – сокрушенно произнес монах.

Осмотревшись по сторонам, он твердым шагом направился к противоположной от входа стене, имевшей сложный внешний вид из-за находившейся там каменной лестницы, ведущей на второй этаж. Под лестницей кирпичная кладка заметно отличалась от всей остальной стены. Была она темнее, очевидно, потому, что скрепляющий кирпичи раствор здесь еще не успел окончательно высохнуть.

– Ломайте! – приказал Феона, хлопнув ладонью по стене.

Застучали принесенные инструменты. Полетели в разные стороны куски кирпича и застывшего раствора. Не сказать чтобы сразу, но стена поддалась. Обрушив свежую кладку, стрельцы освободили для прохода просторный лаз, за которым открылась тесная каменная клеть с крохотным слуховым окошком под самым потолком. Единственным предметом, находившимся внутри, был большой платяной сундук, запертый на два навесных замка. Не без труда сбив запоры и откинув крышку, люди невольно ахнули и перекрестились.

На дне сундука, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту лежала царская невеста. Была она бела как сама смерть, без малейших признаков жизни. Стромилов осторожно потряс Хлопову за плечо и тут же отдернул руку.

– Холодная!

Бесцеремонно отодвинув воеводу в сторону, отец Феона сам склонился над девушкой.

– Жива! Дышит! На воздух ее живо, и врачей зовите!

По внутренним покоям башни пронесся дружный вздох облегчения. Со всей осторожностью Марию извлекли из склепа и вынесли во двор, куда со всех ног уже спешили иноземные доктора Валентин Бильс и Иоганн Бальцер, а также все присутствующие в монастыре горластые родственники, обезумевшие от страха и надежды!

Свежий ли воздух или микстуры и притирания врачей сказались, но Хлопова скоро пришла в себя. Глубоко вздохнув, она открыла глаза и увидела два десятка взволнованных лиц, глядевших на нее. Заметив среди них отца Феону, девушка облизала сухие, потрескавшиеся губы и едва слышно пролепетала:

– Меня обманули! Сказали, что имеют ко мне тайное письмо! От него!

Феона понятливо кивнул и улыбнулся с жалостью и состраданием.

– Молчите, госпожа! – отчаянно закричал Бильс, сделав страшные глаза. – Вам нельзя разговаривать! Вам нужен абсолютный покой, теплая кровать и горячее питье! Кто здесь главный?

Все взгляды уставились на начальника Земского приказа.

– Несите девицу в дом! – распорядился усталый, опавший с лица Проестев и первым направился в сторону гостевых палат.

Стрельцы, окруженные без умолку гомонящей толпой родственников жертвы, лекарей и невесть откуда взявшихся праздных наблюдателей, получив распоряжение сурового судьи, со всей осторожностью и тщанием понесли на руках обессиленную царскую невесту в ее покои. Очень скоро двор опустел. Только отец Феона и верный Маврикий какое-то время оставались у открытой настежь двери Сторожевой башни, безучастно взирая на уходящих.

– Ну, сын мой, – с отеческой теплотой произнес монах, положив тяжелую длань на плечо послушника, – и мы пойдем! На этот раз действительно все кончилось!

Чернецы молча развернулись и неспешным шагом направились в сторону Братского корпуса, у которого монах-трапезник что есть мочи дубасил колотушкой по деревянному билу, созывая братию на трапезу.