В суматохе никто не заметил, как отец Феона вошел в архиерейские палаты и теперь стоял, подбоченясь, в двух шагах от обвиняемого старца.

– Это еще что? – вскипел Варлаам. – Почему сторонний в суде, да еще смеет вмешиваться в его ход?

– А он – не сторонний, – процедил сквозь зубы Стромилов. – На время камчюжной немочи дьяка Остафия отец Феона взят мной уездным дознавателем. Так что оснований у него находиться здесь больше, чем у иных вопрошавших будет!

– Я смотрю, вы тут все в сговоре? – возмущенно фыркнул архиепископ Арсений. – Гляди, воевода, я ведь в Москве кому надо о тебе все расскажу!

– Это – сколько угодно, владыка, – равнодушно пожал плечами Стромилов. – Я – всего лишь слуга государев. Перед ним и ответ держать буду! Давай, отец Феона, говори, что узнал?

Монах согласно кивнул и обвел собрание неспешным взглядом, точно желал вглядеться в душу каждого из присутствующих.

– Я считаю, – произнес он спокойно и размеренно, – история с братом Иовом – не что иное, как хорошо составленный заговор, задача которого не сводится только к клевете на святую обитель или сведению личных счетов с отдельными ее иноками. На самом деле обвинение против старца – не более чем средство для свершения иных, далеко идущих замыслов.

– И в чем умысел? – спросил насторожившийся при слове заговор боярин Федор Шереметев.

– В крамоле на семью государя!

Растерянность и недоумение, воцарившиеся в архиерейских палатах, длились ровно столько, сколько требовалось архиепископу Арсению, чтобы прийти в себя после столь тяжкого обвинения.

– Что за ересь? Думай, что говоришь, чернец! – воскликнул он, побледнев от навета, повергшего в трепет его не самую отважную душу.

– Я всегда думаю, что говорю! – резко осадил архиепископа монах. – Если доказать, что старец Иов – колдун и чернокнижник, то его чудеса – чудеса ложные. Они суть сатанинское наваждение, имеющее цель отвратить людей от Бога и Его воли! А значит, неожиданная болезнь и столь же неожиданное исцеление царской невесты Марии Хлоповой – уже не промысел Божий, а бесовские «чары», обман рассудка. Это, Богдан Матвеевич, ежели ты еще не понял, и твоего вылеченного зуба касается!

Царский ясельничий Глебов, услышав обращенные к нему слова отца Феоны, невольно вздрогнул и пробормотал что-то невнятное себе под нос.

В этот момент дверь в архиерейские палаты в очередной раз с грохотом отворилась. Караульные, сомкнув бердыши, попытались, согласно приказу, воспрепятствовать проникновению в помещение посторонних, но, увидев неизвестного в кафтане с горностаевым подбоем и в бархатной шапке с жемчужной короной, смущенно отступили на шаг, сообразив, что перед ними кто-то из «начальных людей», препятствовать кому без особой на то нужды дело хлопотное и весьма небезопасное.

– Мир дому сему! – произнес вошедший, снимая шапку и размашисто крестясь на иконы в красном углу.

– Спаси Христос! С миром принимаем! – ответил за всех игумен Илларий, всматриваясь в землистое, изрытое оспинами лицо совершенно незнакомого ему человека.

– Проестев, – воскликнул Шереметев, удивленно разведя короткими пухлыми руками, – ты здесь какими судьбами?

– Служба, – сообщил Проестев, бросив на боярина холодный взгляд змеиных, кажется, никогда не мигающих глаз. – В Устюг приехал, а воеводы нет. Сказывают, суд правит. Я сюда. Любопытно мне стало. Гляжу, люди сплошь знакомые! Не помешаю, Юрий Яковлевич?

– Сделай милость, Степан Матвеевич, окажи честь! – отозвался Стромилов, указывая на свободное место, даже не пытаясь при этом изобразить на лице хотя бы тень удивления.

Глебов, обменявшись с Шереметевым многозначительным взглядом, неохотно подвинулся на лавке, освобождая место для начальника Земского приказа, чем тот охотно воспользовался, приятельски улыбаясь им обоим. Архиепископ Арсений, обладавший невероятной способностью безошибочно чувствовать личную опасность, при виде вновь вошедшего побледнел и словно ужался в плечах, стремясь стать незаметным для окружающих, как того требовала его знаменитая осторожность, граничащая с откровенной трусостью.

– Краем уха слышал я, отец Феона опять крамолу узрел? Затейливо как-то! Хотелось бы послушать!

– Бред и досужие домыслы! – возмутился пресвитер. – Никто в здравом уме не посмеет обвинить архиепископа Арсения, известного своей праведной жизнью, в преступлениях и крамоле!

– Я обвиняю в этом не владыку! – с ледяной улыбкой ответил отец Феона.

– А кого? Меня?

– Тебя. Я заявляю перед судом и при свидетелях, что преступления, совершенные в обители, дело рук одного человека, и этот человек – ты, отец Варлаам!

– Ересь! Что же я, по-твоему, сделал?

– Начнем с того, что ты украл девицу Марию Хлопову, выманив ее ночью во двор подметным письмом, и убил несчастного отца Симеона, ставшего невольным очевидцем твоего злодеяния.

– Докажи!

Феона пожал плечами и стал загибать пальцы на руках.

– Во-первых, место убийства отца Симеона. Следы злодеяния не молчаливы. Понимающему они многое могут рассказать. Во-вторых, о смерти ключника утром знали только четыре человека: два трудника, отец игумен и я. Знал и ты. Откуда, если сам не убийца? В-третьих, где твоя мантия, отец Варлаам? Почему на тебе праздничный палий?

Протоиерей удивленно вздрогнул и растерянно посмотрел по сторонам.

– Это имеет отношение к дознанию?

– Разумеется! Ты был без мантии еще на скотном дворе.

– Потому что забыл надеть.

– А может, потому, что, окровавленная, она в это время горела в печи? У нас есть свидетель, который видел черный дым, валивший из трубы твоего дома. Что ты жег, отче?

Варлаам бросил на Феону взгляд, полный самого глубокого презрения, какое только смог выразить на своем лице.

– Твои обвинения, чернец, ничего не стоят! Они ничего не доказывают! И потом, если для хулы на царскую невесту достаточно просто доказать связь старца с сатаной, зачем мне ее красть? Кому от того польза?

Отец Феона остался невозмутим. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Мы оба знаем имя благополучателя, отец Варлаам, но в конечном счете дело даже не в имени, а в тех демонах, что терзают твою сошедшую с праведного пути и давно заблудившуюся душу. Скажи, где ты спрятал девицу Хлопову? Тебе зачтется!

– Не понимаю, о чем ты, чернец? Какие демоны искушают тебя самого? Убийства в монастыре начались много раньше! Или, может, к смерти иноземца тоже я причастен?

Неожиданно Степан Проестев, до того с большим интересом слушавший перепалку монаха и пресвитера, без стеснения рассмеялся, громко топнув ногой о крашеные доски пола.

– Коль такая свара, – произнес он, небрежно теребя тонкие кружева перчаток, – мое слово, господа! Здесь нет виновных в смерти лекаря. Мы сыскали его. Виноват местный плотник, Яшка.

– Юрий Яковлевич, – обратился он к Стромилову, – вели привести прохвоста.

Воевода согласно кивнул и сделал молчаливый знак охране. Два городовых казака завели в палаты невысокого плешивого толстяка, сильно прихрамывающего на левую ногу. Его опухшее от пьянства лицо с сизыми синяками под обоими глазами не выражало ничего, кроме лютой тоски и смущения.

– Доброго здоровьица честному обчеству! – прохрипел он с поклоном, старательно разглядывая пол под ногами. – Как говорится, мир дому сему!

Яшка попытался перекреститься, но даже не донес сложенных перстов до лба, встретившись взглядом с отцом Феоной. Глаза монаха в тот момент не выражали ничего, даже простого любопытства, однако плотник не на шутку перепугался. Он громогласно икнул и стал оседать под ноги к удивленно взиравшим на него казакам. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не Проестев.

– Не бойся, Яша! – по-отечески душевно ободрил он мужика едва ли не в два раза старше себя.

– Тут тебя не запытают, не побьют, не утопят. Говори!

– А что говорить? – растерянно спросил Яшка, беспокойно блуждая взором между Проестевым и Феоной.

– А все говори. Что мне говорил, то и сейчас говори. Не забыл?

Голос Проестева источал елей, а взгляд был колючий и жесткий. Словно дырку вертел в запойном плотнике.

– Нее… не забыл! – немного ободрился Яшка, чувствуя поддержку всесильного начального человека, ведущего себя среди высоких вельмож так, будто был здесь главным.

– Несколько ден назад, – опустив глаза в пол, нудил плотник, точно чужую подсказку наизусть читал, – снес я баклагу масла на стену у Святых врат, да с устатку разлил. Испужался, думал, заругают. Тут слышу, на стену лезут. Спрятался от греха. Смотрю, горбун иноземный. Походил туда-сюда, потом достал из-за пазухи пузырек стеклянный, размахнулся и бросил его в ров.

Яшка запнулся, точно вспоминал продолжение своего рассказа, однако уже в следующий миг он, криво усмехнувшись, продолжил, при этом держался куда бодрее и увереннее, чем в самом начале.

– Бросил, значит… Только ноги евоные на масле скользнули, брыкнул он голыми ляжками и соколиком вслед за пузырем отправился! Я подождал чутка, потом спустился по-тихому и в кабак пошел. Мне зачем лишние хлопоты? Меньше спроса – крепче сон! Верно?

– Все сказал?

– Чтоб я сдох! Как на духу! Чтоб у меня волосы на языке выросли…

Проестев повелительным жестом остановил неуправляемый поток словоизлияний разошедшегося не на шутку плотника и самодовольно улыбнулся.

– Видишь, Яков? Совсем не страшно! Теперь иди домой. Надо будет – сыщем.

Яшка с готовностью кивнул головой и не заставил высокий суд уговаривать себя дважды. Когда за ним с треском захлопнулась входная дверь, начальник Земского приказа обвел присутствующих торжествующим взглядом.

– Дело раскрыто, – заявил он, – убийства не было. Божий промысел в лице одного случайного человека покарал преступника, пытавшегося отравить царскую невесту, о чем мною государю не далее как сегодня утром все подробно отписано.

– Интересно, – нетерпеливо передернул плечами пресвитер Варлаам, – какое отношение эта пьяная рожа имеет к выдвинутым против меня пустым и вздорным обвинениям?

– Именно эта – никакого, – улыбнулся Проестев, переглянувшись со Стромиловым, – зато смотри, отче, какую интересную книгу нашли мы в потайном ящике твоего стола!

Стоявший в дверях стрелецкий урядник сделал несколько шагов вперед, держа на вытянутых руках сверток из черного французского бархата. По команде Проестева он развернул его, обнаружив толстый фолиант, переплетенный дубленой человеческой кожей.

– Судя по всему, это колдовское сочинение. Подобные книги запрещены в нашей державе! Как она оказалось у тебя, отче?

Самообладание не покинуло пресвитера. Не изменившись в лице, он спокойно посмотрел на предъявленную ему книгу и брезгливо отвернулся.

– Первый раз ее вижу.

– Правда? – переспросил Проестев ехидно. – А вот твой служка Фома совсем иное утверждает. И кому верить, отец Варлаам?

Пресвитер промолчал, с холодным безразличием пожав плечами.

– У меня тоже кое-что есть для тебя! – заявил вдруг отец Феона.

Он вытащил из кармана небольшой клочок бумаги и поднес его близко к глазам пресвитера.

– Узнаешь почерк? Этот мрачный синодик твоих рук дело. Много лет ты пополнял его новыми именами. Четырнадцать лет назад было три. Теперь восемь. Пять мне ничего не говорят. Но первые три: Акулина, Серафима и Ольга – мне знакомы. Я должен был взять тебя еще тогда, в пятнадцатом[93], иерей Варлаам, или, может быть, правильней назвать тебя «душегубец с Козьего болота»?

После этих слов в архиерейских палатах наступило тягостное молчание. Поднявшийся было со своего места пресвитер замер в неудобной позе и медленно обвел присутствующих пустым, обжигающим, как бездна безумия, взглядом. Что-то неуловимое глазу произошло с Варлаамом в тот момент. Словно яркая вспышка света, на короткий миг выхватывающая из тьмы резкие очертания предметов, нечто первородное из самых затаенных глубин сознания высветило вдруг его подлинное лицо, и лицо это оказалось до ужаса уродливым!

– Мой Бог сказал мне: нет мира нечестивым и блудницам! – произнес он негромким, дребезжащим голосом, словно механический болван из потешного вертепа на городском базаре. – Как написано: нет праведного ни одного; нет делающего добро; все совратились с пути; никто не ищет Бога; все до одного негодны, нет ни одного!

– Поэтому ты решил встать над законом и вершить суд над грешниками по своему разумению?

Пресвитер, казалось, был возмущен услышанным.

– Без закона грех мертв! – воскликнул он. – За клятвой следует обман, за обманом воровство и прелюбодейство, и кровопролитие следует за кровопролитием.

– Софистика! – Феона смотрел на сумасшедшего пресвитера со смешанным чувством презрения и жалости. – Скажи, за что ты убил этих женщин?

Варлаам удивленно округлил глаза, посмотрев на собравшихся, будто видел их первый раз в жизни.

– Убил? Я освободил их от греха! Я дал им дар Божий! Ибо возмездие за грех – смерть, а дар Божий – жизнь вечная во Христе. Умерев, они освободились от греха и теперь рядом с Господом нашим! Чистые, невинные голубицы! Они сейчас здесь! Распростерли надо мной свои ангельские крылья! Поют!

Лицо пресвитера озарила светлая улыбка глубокого душевного умиления. Покачиваясь в такт одному ему слышимой музыке высоких сфер, он обнял себя руками за плечи, замолчал и больше не отвечал на задаваемые вопросы, главный из которых: что он сделал с царской невестой?

– Ладно, – распорядился хмурый Проестев, – до дыбы закрыть бестию под замок. Авось одумается? А не одумается, будет ему так худо, как никому на свете еще не было!

Стрельцы без принуждения увели покорного и, кажется, смирившегося со своей участью Варлаама, отрешенно мычавшего себе под нос какие-то духовные песнопения. Проводив повредившегося разумом священника недобрым взглядом, царский ясельничий Богдан Глебов, не меняя выражения, воззрился на архиепископа Арсения.

– Владыка, надеюсь, у тебя не осталось притязаний к старцу Иову и его чудесам, свершаемым именем Божьим?

– Не осталось, сын мой! – ответил Элласонский.

Он натужно поднялся со своего места и, тяжело опираясь на архиерейский посох, не прощаясь, поспешно вышел из комнаты.

– Ивашка, Левка, Амелька, запрягайте, аспиды! Живо едем отсюда! – послышался из-за двери его высокий, резкий голос.

Юрий Стромилов, надув щеки, шумно выдохнул и, свернув свиток, небрежно бросил его на стол дьяка.

– Все кончено, – обратился он к Иову, – иди домой, отче!

К общему удивлению, старец вдруг взорвался от негодования:

– Кончено? Ничего не кончено! Право слово, как дети малые! Будет и кровь, и смерть. Вам не обо мне, старике, заботу иметь надо. О девице подумайте. Знаю, жива еще душа невинная, только ниточка жизни с каждым часом все тоньше! Как бы не опоздать!

– Ничего, отче, – успокаивал старика Проестев, – поднимем вора на дыбу, все расскажет!

– Дурак! – прикрикнул на него суровый Иов. – Кто другой, может, и рассказал бы, а этот возьмет и не будет. Что тогда?

Старец обвел присутствующих яростным взглядом и, поднявшись со своей колченогой лавки, направился к выходу, громко стуча суковатой палкой.

– Ищите, касатики! Есть еще время, но мало его! Помрет девка, ни себе, ни вам не прощу! А ты, отец Феона, когда все взаправду кончится, ко мне приходи. У меня к тебе разговор безотлагательный. Я потерплю сколь смогу, но не думай, что долго!

Старец ушел, оставив всех в растерянности и тревоге. Стало понятно, времени на обычные способы развязывания языков больше не осталось. Надо было действовать стремительно.