Во время вседневной Утрени, когда насельники и гости обители находились в храме и упоенно возносили молитвенные прошения Великой ектеньи[62], отец Феона, сопровождаемый незаменимым Маврикием, украдкой пробрался к избам-кельям, расположенным у монастырской стены со стороны пяти аспид Троицкого собора. Первая в ряду изб, если направляться к ним от Северных ворот, с недавних пор служила временным обиталищем пресвитера Варлаама. Именно она вызвала особое любопытство отца Феоны, без лишних размышлений решившегося на тайный досмотр чужих покоев. По обыкновению в обители кельи никогда не закрывались на замки и засовы. Считалось, что честному иноку нечего скрывать от монастырской братии. Но всегда готовый к различным неожиданностям отец Феона, прежде чем открыть дверь, на всякий случай внимательно изучил дверной косяк. Как выяснилось, предусмотрительность его была отнюдь не лишней. У самого порога он заметил тонкий человеческий волос, посаженный на два маленьких кусочка желтого воска. Откроешь дверь, и хозяин точно будет знать, что без него в доме побывал незваный гость. Сразу возникал вопрос – зачем монаху такие предосторожности, если ему нечего скрывать?

Открыв секрет Варлаама, Феона, приглушив до шепота свой зычный голос, дал указание Маврикию сторожить вход и вернуть на место сорванную «печать», а сам осторожно, стараясь не шуметь, проник вовнутрь избы. Холодные сени любопытства не будили, поскольку в них, кроме скрипучей лежанки и рваного пестеря[63], ничего не было. Зато горница, где жил отец Варлаам, напротив, вызывала живейший интерес. Видимо, пресвитер привык жить на широкую ногу даже вдали от дома.

Часть кельи занимала большая каменная печь, сложенная по северному обычаю «насухо», без скрепляющего раствора. Рядом с печью стоял широкий одр под сенью из роскошного червленого атласа. Полдюжины пуховых перин, пышной кипой лежащих на пресвитерском ложе, говорили о том, что Варлаам – радетель строгой монашеской аскезы – наедине с собой отступал от заявленных правил и любил понежиться в мягкой постели. Само по себе это не было преступлением, в монастырях жили всякие люди, отличные друг от друга и достатком, и нравственной мерой. Однако очевидное двуличие пресвитера насторожило и в то же время убедило монаха в обоснованности собственного проступка. Отбросив последние сомнения, он продолжил осмотр.

Обычный стол Варлааму заменяла изящная конторка на резных ножках, снабженная надстройкой с многочисленными полками и ящиками, инкрустированными перламутром и сусальным золотом. Рядом стояли два массивных на вид английских стула с высокими спинками и несколько сундуков, набитых предметами, к монашеской жизни имеющими весьма отдаленное отношение.

Отцу Феоне показалось странным то обстоятельство, что в келье у пресвитера не было ни одной книги, кроме потрепанной псалтыри, лежащей на аналое. Вероятно, они находились в одном из многочисленных ларцов, стоявших под косящатым окном[64], в том месте, где обычно располагались лавки-лежанки. Монах решил не забивать голову второстепенными вопросами и, по возможности, проверить свою догадку потом, если хватит времени. Сейчас же, покончив с беглым осмотром, Феона первым делом направился к камени[65]. Его тонкий нюх сразу уловил едва различимый запах гари, исходящий от печки.

Это было весьма подозрительно, поскольку на Руси печи топили с Покрова[66] до Благовещенья[67], а никак не в конце июля. Сняв заслонку, отец Феона сунулся в самое горнило, но ничего, кроме горки свежего пепла, не нашел. Единственное, что было очевидно – в печи недавно жгли что-то объемное и легко воспламеняющееся, вроде тюка одежды.

Кряхтя от неудобства, монах выбрался наружу и, вытирая руки о прихваченный в сенях льняной сударь[68], подошел к конторке пресвитера, откинул лощеную крышку и, усевшись верхом на стул, самым тщательным образом осмотрел заморскую безделицу. По своему опыту он знал, что такие кабинеты нередко имели какую-нибудь хитрость. Поочередно проверив многочисленные ящики и полки, он не нашел в них ничего примечательного, но вот бюро, обтянутое мягкой телячьей кожей, вызвало любопытство. Ровно посередине столешницы находился прямоугольник размером две на три четверти[69] с едва отличимым по краям зазором толщиной едва ли в половину человеческого волоса. Сомнений не оставалось – это тайник. В поисках его скрытого механизма Феона обратил внимание, что единственным бесполезным элементом конторки служила перламутровая розетка на левой боковой стенке, в то время как на правой такой не было.

Феона осторожно потрогал ее руками и мягко потянул вниз. Розетка тихо щелкнула и легко поддалась. Монах испугался, что сломал хрупкую вещицу, но оказалось, розетка служила обычным рычагом запирающего устройства. Потайной ящик бесшумно выдвинулся из бюро на высоту не менее шести вершков и замер. Представлял он из себя большой деревянный ларец с плоской крышкой, обтянутой телячьей кожей. Запирался ларец врезным замком, судя по всему, не очень сложной конструкции.

В связи с особенностями былой службы отцу Феоне не составило большого труда открыть сундук при помощи сапожного шила и гнутого гвоздя, найденных в берестяном пестере, пылившемся в сенях. Замок жалобно лязгнул и легко поддался, уступая сноровке инока. Откинув тяжелую крышку, Феона заглянул внутрь. На дне ларца лежал сверток из черного французского бархата, за аршин которого торговец на рынке свободно мог запросить целый рубль. Вытащив сверток, отец Феона осторожно развернул материю и не сдержал удивленного возгласа. Он держал в руках книгу, в переплетной крышке из дубленой кожи пепельного цвета, подозрительно похожей на человеческую.

– Liber Juratus Honorii, – прочитал Феона название, вдавленное золотыми буквами в переплет.

Гримуар Гонория – магический трактат, по слухам, написанный загадочным Гонорием Фивом, могущественным чародеем, пятьсот лет назад ставшим римским понтификом Гонорием III. Феона не раз слышал об этом бесовском сочинении, но наяву видел его впервые. Знающие люди говорили, будто в книге утверждалось, что христианская церковь придумана дьяволом с целью отвратить людей от ценностей магии, которая в своих проявлениях способна решать бесконечное множество вопросов от спасения души до простой поимки воров и поиска сокровищ. Говорили, что в ней содержится много наставлений о том, как правильно колдовать и призывать демонов, а также выполнять иные магические деяния. Утверждали также, что «хозяин» гримуара за свою жизнь мог изготовить не более трех списков для передачи достойным, а ежели таковых не было, то унести их с собою в могилу, иначе большие несчастья могли пасть на голову тех, кто по незнанию попытался бы овладеть содержащимися в трактате секретами, ибо по заверениям, сделанным в книге, нечестивец не в силах овладеть магическим искусством, потому что духи против воли могут покориться только человеку с чистой душой.

– Интересно, зачем духовному лицу держать у себя такую опасную книгу, даже не открывая ее? Половина страниц слиплись от времени!

Феона в задумчивости листал пожелтевшие страницы, оставаясь равнодушным к загадочным знакам и магическим пентаклям, изображенным на них. Закончив с книгой, он отложил ее в сторону и принялся изучать сам ларец. Первое, что бросалось в глаза, – расстояние от дна до верхнего края ларца составляло едва ли две трети от высоты внешней стенки. Было очевидно, что сундучок имел двойное дно, но найти механизм, позволявший вскрыть его без применения грубой силы, Феона долго не мог. Он перепробовал все возможные способы, о которых знал или догадывался, заново осмотрел каждый вершок ларца и конторки, но все напрасно. Потайной ящик никак не хотел открываться.

Феона прервал безрезультатный поиск. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул и начал заново. Первым делом он проверил замок и тут заметил, что механизм, несмотря на кажущуюся простоту, представлял из себя значительно более хитрое устройство. Крышка ларца открывалась двойным оборотом ключа против часовой стрелки, а закрывалась в обратную сторону. Ничего сложного в этом не было, но, если попробовать повернуть замок по часовой стрелке и только потом опустить крышку ларца, тут же срабатывало скрытое приспособление, резко выталкивающее наружу небольшой потайной ящик, за которым находился второй, точно такой же, отделенный от первого только тонкой перегородкой.

В первом ящике лежали какие-то писцовые выписи и жалованные грамоты, не имеющие прямого отношения к делу и поэтому не заинтересовавшие отца Феону, зато во втором ящике оказалось прелюбопытное письмо, чтение которого с первых строк увлекло монаха с головой. А написано в письме было следующее:

«Милостивый мой государь, отче Варлааме! Здравствуй о Господе Боге с приятными твоими на многа лета. Егда узнали мы в Великой Мясоед[70], что по государеву, цареву и великого князя Михаила Федоровича всея России указу послан ты допрашивать о здоровье бывшей царевой невесты Марии Хлоповой, то, считая тебя мужем возвышенным, богоревнивым и государю нашему до смерти верным, упредить хотим. Стало нам известно, что отставной стрелец Федька Григорьев, что жил на Рожественой улице на монастыре у Николы Божедомского, на третьей неделе Великого поста говорил, сторожил де он Хлопову в ссылке в Тобольске городе и подслушал, как оная девица похвалялась, будто умеет килы[71] привязывать для приворота мужей благородных. Оное исполняла она не единожды. А килы присаживала так: давала пить в питье траву: имя той травы – вопь, ростет при болоте; и как давала испить, тот человек начинал воровать с ней блудом. А как ей с тем мужем воровать более не хотелось, то отсадить килу была у нее другая трава – малюк; и как давала испить ее, то киловатый человек сразу тужить по ней переставал и все забывал будто и не было ничего! Милостивый государь наш царь и великий князь Михаил Федорович навету не поверил и повелел Федьку Григорьева на пытках жечь огнем три раза после чего сослать в Сибирский город на Тару. Однако есть еще люди, которые готовы сказать за собою государево великое дело о том, что царь опоен травой приворотной, но боятся страшной мести нечестивой ведьмы. Теперь, отче, ты понимаешь, что блудницу допустить до царского престола николи невозможно, ибо будет нам всем худо от того и государству нашему полное разорение наступит.

При сем желаю тебе государю моему от Господа Бога здравия и всех благ!»

Письмо не было подписано, но Феона и без подписи понял, чья рука незримо стояла за небольшим листком, написанным мелким женским почерком. Теперь в предложенной ему головоломке многое, ранее непонятное, стало складываться в единое целое.

Монах еще раз осмотрелся вокруг, соображая, что могло ускользнуть от его взгляда. Никаких новых мыслей не возникло, значит, пора было уходить. Проходя мимо аналоя, монах скорее из простого любопытства, нежели по промыслу Божьему взял в руки псалтырь и раскрыл на первой попавшейся странице. Это был 68 псалом Давида. «За тех, кто переменится». Псалом оказался заложен небольшим синодиком[72], бегло пробежав который, Феона замер как вкопанный. Это был странный синодик, где в графе «За здравие» не было ни одного имени, зато в графе «За упокой» их было сразу восемь. Все имена были женские. Первые три из них, в той же последовательности, не давали покоя его памяти вот уже четырнадцать лет. Акулина, Серафима и Ольга. Первые три из восьми!