Без лишних церемоний, чеканно-быстрым, по-военному размеренным шагом вошел отец Феона в покои игумена Иллария, властным движением руки упредив желание осоловевшего служки, сидевшего в передних сенях, воспрепятствовать этому. В игуменской моленной на широкой резной лавке, стоящей под красным окном, в мрачном безмолвии сидел боярин Шереметев и терпеливо ожидал, пока Илларий и присоединившийся к нему воевода Стромилов, стоя на коленях у иконостаса, отбивали бесконечные поклоны Спасителю, Богородице и Иоанну Крестителю, молясь за упокой души отца Симеона да за здравие царской невесты Марии Хлоповой.

Терпения опытному дипломату было не занимать, однако, увидев монаха, входящего в комнату, боярин не выдержал и, вскочив на ноги, бросился к старому приятелю.

– Гришка… Григорий Федорович, что происходит? Какой злодей это совершил?

– Ты, Федор Иванович, про душегубство или пропажу Хлоповой толкуешь? – уточнил Феона, несмотря на то, что прекрасно понял, о чем спрашивал его лукавый царедворец.

– А… нет, так-то конечно… – слегка смутился боярин от случайного откровения.

– Только убийство, – добавил он после короткого размышления, – это происшествие местное, а вот пропажа царской невесты – дело государево! Тут головы полетят, никому не поздоровится!

– Напрасно ты так, боярин, – покачал головой Стромилов и, поднявшись с колен, тут же всем телом осел на лавку, жалобно скрипнувшую под немалым весом воеводы. – Два преступления за одну ночь в маленькой обители невольно заставляют думать об их связи между собой. Как мыслишь, отец Феона?

– Полагаю, тут ты прав, Юрий Яковлевич, – согласился монах. – Что известно о пропаже?

Стромилов скривился, как от зубной боли, и беспомощно развел руками.

– Со слов бабки Хлоповой, вчера, отстояв вечерю, Мария сразу легла спать, а утром ее постель оказалась пустой. Служанки ничего не слышали и не могут ничего сказать. Никаких следов. Ничего нет, что хоть как-то могло помочь в розыске. Прямо колдовство, прости Господи!

Стромилов поспешно перекрестился, тайком сплюнул через правое плечо и схватился за серебряную пуговицу на своем кафтане. Федор Шереметев, никогда не отличавшийся ни суеверием, ни особой набожностью, увидев ужимки воеводы, нахмурился.

– Вы вот что, судари мои, ворожбу сюда не впутывайте! Архиепископ Арсений только того и ждет. Лучше думайте, что делать. Вы же знатоки!

– Видимо, не все так думают, – криво усмехнулся отец Феона. – Меня предупредили под страхом темницы, чтобы не лез в расследование, пока старец Иов под судом!

– Это кто же в моей обители такой шустрый? – прервал молитву на полуслове возмущенный игумен. – Часом, не пресвитер Варлаам? Этот прыщ московский во все свой нос сует! Теперь ему мой дознаватель мешает!

– Пустое! – махнул рукой Стромилов. – Если дело только за этим, то дьяк мой Остафий Кувшинов вторую неделю дома лежит, камчюгом[60] разбитый, а меж тем дела его в запустении пребывают. С твоего разрешения, отче, возьму я отца Феону в свои помощники?

– Богоугодное дело, сын мой! На то благословляю! – пылко воскликнул порывистый игумен, сотворив размашистое крестное знамение над головами собеседников, при этом едва не свалив на пол резной аналой с тяжелым рукописным Евангелием.

Смешливый Шереметев коротко прыснул в рукав бархатного кафтана. Стромилов недоуменно пожал плечами:

– Чего смешного?

Затем, оглядев присутствующих, веско закончил:

– Значит, решено!

– Вот и славно! – кивнул отец Феона. – Тогда давай, Юрий Яковлевич, пойдем и посмотрим, что мы имеем?

– Эй, так нечестно! – неожиданно возмутился боярин Шереметев, протестующе размахивая короткими пухлыми руками. – А как же мы?

Боярин встал посередине игуменской моленной, гордо подбоченившись и высоко задрав холеную бороду, аккуратно подрубленную лучшим московским цирюльником, привезенным в обозе.

– Нам с отцом-наместником тоже хочется знать. Так что, Гришка, пойдем вместе! Я правильно говорю, отец Илларий?

Наступила неловкая пауза. Игумен помялся в нерешительности, всем своим видом выражая сомнение.

– Ежели разговор про отца Симеона, то я, пожалуй, воздержусь! Не по мне это!

– А мне вот любопытно! – упрямился боярин.

– Ладно, Федор Иванович, вместе так вместе! – улыбнулся монах и жестом предложил всем участникам разговора устроиться на широкой лавке под красным окном.

Присутствующие без лишних разговоров расселись по местам в ожидании слов монаха. Феона задумчиво прошелся по комнате и, остановившись напротив них, произнес с твердой убежденностью в голосе:

– Пока я не могу объяснить, но точно знаю, что между двумя преступлениями, совершенными ночью в обители, существует прямая связь.

– Твое чутье всем известно! – перебил Шереметев и тут же осекся под пристальным взглядом монаха.

– Так вот, – продолжил Феона, дождавшись тишины, – мы ничего не знаем о пропаже Хлоповой и зацепиться здесь нам не за что. Зато в убийстве отца Симеона преступники не были столь безупречны. Они достаточно наследили. Это дает нам надежду. Распутаем убийство монаха, узнаем, что произошло с царской невестой.

– Не томи, отец Феона, – заерзал на скамье Стромилов, – скажи уже, чего ты выяснил?

Вместо ответа Феона засунул руку за пазуху своей однорядки и вынул оттуда маленькую веточку с желтым цветком.

– Как думаете, друзья, что это?

– Цветок какой-то! – пожал плечами Шереметев.

– Пижма вроде? – подслеповато прищурился игумен Илларий.

– Точно, пижма, – удовлетворенно кивнул отец Феона и передал веточку ничего не понимающему воеводе.

– А еще ее называют дикой рябиной и велесовой травой. Эту веточку я нашел в складках одежды убитого ключника.

– Ну и что с того? Подумаешь, цветок!

Стромилов, равнодушно повертев ветку в руках, вернул ее обратно.

– А то, Юрий Яковлевич, – улыбнулся Феона, принимая цветок обратно, – что растет пижма здесь только в одном месте. В этом месте, думаю, отца Симеона и убили.