Миссия скрытно ушел после стычки с фермерами, а остальные носильщики разбежались. Он урвал несколько часов сна на промежуточной станции на десятом этаже. После полученных ударов его нос онемел, а губы напоминали о себе пульсирующей болью. Ворочаясь, будучи слишком взвинченным, чтобы лежать спокойно, он встал на рассвете и понял, что идти в Гнездо слишком рано: Ворона, она же миссис Кроу, еще спит. Тогда он отправился в кафетерий – посмотреть на рассвет и достойно позавтракать: премиальные от коронера жгли карман не хуже, чем жгло ободранные костяшки пальцев.
Он компенсировал болячки и раны заслуженным горячим завтраком в компании тех, кто приходил с ночной смены, и понаблюдал, как за холмами клубятся и оживают облака. Далекие каркасы зданий – Кроу называла их небоскребами – первыми уловили лучи восходящего солнца. То был знак, что мир проживет еще один день. Его день рождения, вспомнил Миссия. Он оставил тарелки на столе, добавив чит для того, кто за ним уберет, и попытался выбросить из головы любые мысли об очистке. Затем промчался на восемь этажей вниз, пока укрытие не проснулось окончательно. Он направлялся в Гнездо, не ощущая себя даже на день старше.
На лестничной площадке девятого этажа его приветствовали знакомые слова. Над входной дверью вместо номера этажа значилось:
ВОРОНЬЕ ГНЕЗДО
Слова были выведены жирными буквами и яркими красками. Их обводили годами, еще с прошлых поколений, и один цвет накладывался на другой, а выведенные детскими руками буквы смотрелись кривовато. Дети укрытия приходили и уходили, от них сохранялись лишь выведенные кисточками следы, но Старая Ворона оставалась.
Ее Гнездо состояло из детского сада, дневной школы и учебных классов для детей с верхних этажей. Она сидела в этом Гнезде так долго, что никто из ныне живущих не мог вспомнить, когда оно появилось. Поговаривали, что она ровесница самого укрытия, но Миссия понимал, что это всего лишь легенда. Никто не знал, сколько лет укрытию.
Когда он вошел в Гнездо, в коридорах было пусто и тихо – он явился слишком рано. Из одного класса доносился негромкий скрежет – там расставляли парты. В другом Миссия заметил двух учителей – они совещались с озабоченными лицами. Наверное, размышляли, что делать с более молодыми версиями себя. Аромат крепкого чая смешивался с запахами клея и мела. Ряды металлических шкафчиков в коридоре давно нуждались в покраске и были усеяны вмятинами от кулачков. Увидев их, Миссия словно перенесся в другой возраст, и ему показалось, что лишь вчера он держал в страхе этот коридор. Он и его друзья, с которыми он больше не видится – или, по крайней мере, видится не так часто, как хотелось бы.
Комната миссис Кроу располагалась в дальнем конце коридора и примыкала к единственной квартирке на всем этаже. Квартирку соорудили специально для нее, переделав классную комнату, – во всяком случае, так говорили. И хотя она теперь учила только малышей, вся школа принадлежала ей. Это было ее Гнездо.
Миссия вспомнил, как приходил к ней на разных этапах жизни. Сперва за утешением, которого на ферме днем с огнем не сыщешь. Позднее – за мудростью, когда он наконец-то достаточно повзрослел и понял, что мудрости у него нет. И еще не раз он приходил и за тем и за другим, как в тот день, когда узнал правду о своем рождении и смерти матери: ее отправили на очистку из-за него. Миссия хорошо помнил тот день, потому что тогда единственный раз видел, как Старая Ворона плачет.
Он постучал в дверь ее класса, вошел и увидел ее возле доски, подвешенной низко, чтобы она могла писать на ней, сидя в кресле. Миссис Кроу перестала стирать вчерашние задания, повернулась и встретила его широкой улыбкой.
– Мальчик мой, – хрипловато проговорила она и махнула губкой, подзывая к себе. В воздухе повисла меловая пыль. – Мальчик мой, мальчик мой.
– Здравствуйте, миссис Кроу.
Миссия прошел к ней между партами. Кабель для ее кресла с электромотором свисал с центра потолка к шесту, торчащему за спинкой. Подойдя, Миссия нырнул под кабель и обнял учительницу. Он обвил ее руками и вдохнул ее запах – запах детства и невинности. На ней было желтое платье в цветочках, которое она носила по четвергам, – ее платья могли заменить календарь. Оно выцвело с тех пор, как Миссия ходил в школу, – как и все вокруг.
– Да ты уже совсем взрослый, – сказала она, улыбаясь. Говорила она чуть громче шепота, и он вспомнил, как ее голос заставлял даже малышей сидеть тихо, чтобы разобрать ее слова. Она коснулась пальцами своей щеки. – Что с твоим лицом?
Миссия рассмеялся и снял рюкзак.
– Да так, случайно ударился, – солгал он.
Рюкзак он поставил возле крошечной парты и представил, как втискивается на сиденье и остается на урок.
– Как ваше здоровье? – спросил он, вглядываясь в ее лицо с глубокими морщинами.
Кожа у нее была смуглая, как у фермеров, но от возраста, а не от загара. Глаза слезились, но в них все еще светилась жизнь. Они напомнили Миссии экраны в кафетерии в солнечный день.
– Не очень. – Она повернула рычажок на подлокотнике, и кресло, сделанное для нее десятилетия назад каким-то давно забытым бывшим учеником, повернулось к Миссии. Оттянув рукав, она показала ему марлевую повязку на худой, покрытой старческими пигментными пятнами руке. – Приходили врачи, взяли у меня кровь. – Рука у нее мелко дрожала. – Чуть ли не половину, как мне показалось.
– Я совершенно уверен, что они не взяли половину вашей крови, миссис Кроу, – рассмеялся Миссия. – Врачи всего лишь присматривают за вами.
Она поморщилось, и все ее лицо взорвалось морщинками. Она в этом явно сомневалась.
– Я им не доверяю, – заявила она.
– Вы никому не доверяете, – улыбнулся Миссия. – Слушайте, а может, они лишь стараются понять, из-за чего вы прожили так долго. И они, может быть, когда-нибудь придумают, как нам всем жить не меньше вашего.
Миссис Кроу потерла повязку на руке.
– Или же хотят выяснить, как меня убить, – пробормотала она.
– О, не будьте такой мрачной. – Миссия протянул руку и опустил на место рукав, чтобы она не теребила повязку. – И откуда у вас такие мысли?
Она нахмурилась и решила не отвечать. Ее взгляд упал на почти пустой рюкзак.
– У тебя выходной?
Миссия проследил за ее взглядом:
– Что? Нет, я как раз доставил груз вчера вечером. Скоро возьму следующий. Отнесу, куда понадобится.
– О, как бы я хотела вновь стать молодой и свободной! – Она развернула кресло и направила его за свой стол. Миссия привычно нырнул под свисающий провод: высота шеста за спинкой была рассчитана на малышей. Она взяла банку с мерзким на вид овощным соком, который предпочитала вместо воды, и немного отпила. – Элли заходила на прошлой неделе. – Она поставила на стол банку с зеленовато-черной жидкостью. – Спрашивала про тебя. Интересовалась, не женился ли ты еще.
– Да? – Миссия почувствовал, что краснеет. Миссис Кроу как-то застукала их, когда они целовались – еще в том возрасте, когда он не знал, для чего люди целуются. Тогда она лишь предупредила их, что так больше делать не надо, и ушла с понимающей улыбкой. – Всех друзей сейчас разбросало, у каждого своя жизнь, – сменил он тему, надеясь, что она поймет намек.
– Так и должно быть. – Миссис Кроу выдвинула ящик стола, пошарила в нем и достала конверт. Миссия увидел на нем полдюжины вычеркнутых имен: конверт уже несколько раз использовали. – Ты ведь пойдешь вниз? Не сможешь отнести письмо Родни?
Она протянула ему конверт. Миссия взял его и увидел на нем имя своего лучшего друга. Все прочие имена были вычеркнуты.
– Оставить для него письмо я смогу, нет проблем. Но два последних раза, когда я к нему заходил, мне сказали, что к нему нельзя.
Старушка кивнула, словно ожидала такое услышать.
– Спроси Джеффри, он там начальник службы безопасности, один из моих мальчиков. Скажи ему, что письмо от меня и что я велела тебе вручить его Родни. Лично. – Она помахала руками. – А Джеффри я напишу записку.
Пока она искала в столе ручку и чернила, Миссия взглянул на настенные часы. Скоро из коридоров послышатся детская болтовня и хлопанье шкафчиков. Он терпеливо ждал, пока она писала, разглядывая старые плакаты и лозунги на стенах. «Мотиваторы», как их любила называть миссис Кроу.
«Ты можешь стать кем угодно», – гласил первый, изображающий неумело нарисованных мальчика и девочку, стоящих на какой-то огромной куче. Куча была зеленой, а небо синим – совсем как в учебниках. «Не ставь преград мечтам», – значилось на втором, украшенном изящной дугой из разноцветных полос. Кроу ее тоже как-то называла, но он забыл как. И еще один знакомый плакат: «Стремись в новые места». Там на невероятно высоком дереве сидела ворона с расправленными крыльями, явно собравшаяся взлететь.
– Джеффри – это такой лысый, – пояснила она и провела рукой по седым и редким волосам.
– Знаю.
Какое странное напоминание того, как много взрослых и даже пожилых людей тоже были ее учениками. В коридоре хлопнула дверца шкафчика. Миссия вспомнил, что в его детстве эту комнату заполняли ряды маленьких парт. И еще имелись кладовочки со свернутыми матрасами для тихого часа. Каждый день они расчищали место в центре пола, отыскивали свой матрас и засыпали на нем под уже забытые песенки миссис Кроу. Миссия скучал по тем дням. Ему не хватало рассказов о древних временах, когда мир был полон поразительных вещей. Опершись о маленькую парту, Миссия вдруг ощутил себя таким же старым, как и миссис Кроу, невозможно далеким от своей юности.
– Отдай записку Джеффри, а потом добейся, чтобы Родни получил мое письмо. Лично из твоих рук, хорошо?
Он взял рюкзак и сунул письмо и записку в кармашек для почты. Об оплате он даже не упоминал, лишь на секунду устыдился, что вообще о ней подумал. Открыв рюкзак, он вспомнил о том, что́ принес ей и забыл отдать из-за ночной драки.
– Ой, я же вам кое-что принес с фермы. – Он достал два небольших огурца, два сладких перца и крупный помидор, слегка помятый, и выложил ей на стол. – Для ваших овощных напитков.
Миссис Кроу восторженно хлопнула в ладоши и улыбнулась.
– Нужно еще что-то принести в следующий раз, когда буду проходить мимо?
– Только себя, – сказала она и улыбнулась, по лицу ее разбежались морщинки. – Меня заботят только мои малыши. Заходи всякий раз, когда сможешь, хорошо?
Миссия сжал ее руку – на ощупь она походила на засунутую в рукав ручку от щетки.
– Обязательно. Да, вспомнил: Фрэнки просил передать вам привет.
– Мог бы и сам заходить почаще, – заметила она дрогнувшим голосом.
– Не всякий носится туда-сюда, как я. Уверен, он тоже хотел бы видеться с вами чаще.
– Все равно передай ему мои слова. И скажи, что мне не так уже и много осталось.
Миссия рассмеялся и прогнал эту мрачную мысль.
– Да вы, наверное, еще моему дедушке такое говорили, когда он был мальчиком. А еще раньше – отцу моего дедушки.
Старушка улыбнулась, словно подтверждая его правоту.
– Предскажи неизбежное, – проговорила она, – и однажды ты непременно окажешься прав.
Миссия улыбнулся. Мысль ему понравилась.
– И все же не говорили бы вы о смерти. Никому не нравится такое слушать.
– Пусть не нравится, но напомнить не мешает. – Она подняла руки. Рукава соскользнули к плечам, вновь открыв повязку на руке. – Скажи, что ты видишь, смотря на эти руки?
– Я вижу время, – буркнул Миссия, сам не зная, откуда в голове появилась эта мысль.
И отвел взгляд, неожиданно обнаружив, что ее кожа смотрится гротескно. Как сморщенные картофелины, найденные глубоко в земле уже через долгое время после сбора урожая. Он возненавидел себя за то, что почувствовал такое.
– Конечно время, – согласилась учительница. – Времени в них много. Но это еще и остатки. Я помню, что когда-то все было лучше. И надо думать о плохом, чтобы напоминать себе о хорошем.
Она еще несколько секунд разглядывала свои руки – так, словно искала в них что-то иное. И когда подняла глаза и посмотрела на Миссию, в них блестела печаль. У Миссии тоже увлажнились глаза – отчасти из-за неловкости, отчасти из-за грусти, навеянной их разговором. Он напомнил ему, что сегодня его день рождения, и от этой мысли у него перехватило горло и стало пусто в груди. Он не сомневался, что старушка знает, какой сегодня день. Она просто любила его настолько сильно, что не стала об этом говорить.
– Знаешь, я когда-то была красавицей. – Она опустила руки и сложила их на коленях. – Когда красота проходит, когда покидает тебя навсегда, ее уже больше никто и никогда не увидит.
Миссии вдруг отчаянно захотелось ее утешить. Сказать, что она до сих пор прекрасна во многом. Она умела создавать музыку. Умела рисовать – мало кто уже помнил, как это делается. Умела рождать у детей чувство, что их любят и что им ничего не угрожает, – еще одно давно забытое волшебство.
– Когда я была в твоем возрасте, – сказала она, улыбаясь, – то могла заполучить любого парня, какого хотела.
Она рассмеялась, разгоняя напряженность и рассеивая тени, но Миссия ей поверил, хотя и не смог это представить, не смог увидеть ее без морщин, старческих веснушек и длинных волосков на костяшках пальцев. И все равно он ей поверил. Он всегда ей верил.
– Мир во многом похож на меня. – Она устремила взгляд в потолок, а может, и выше. – Мир тоже когда-то был прекрасным.
Миссия почуял, что, подобно грозовым облакам, назревает история о древних временах. В коридоре захлопывалось все больше шкафчиков, детские голоса звучали громче.
– Расскажите, – попросил Миссия, вспомнив, как возле ее ног часы пролетали за мгновения и какие песенки она напевала, пока дети спали. – Расскажите о старом мире.
Старая Ворона прищурилась и уставилась куда-то в темный угол. Ее губы, изборожденные морщинами времени, раскрылись, и начался рассказ, который Миссия слышал уже тысячи раз. Но он никогда не старел, рождаясь в стране ее воображения. И малыши, прокрадываясь в класс и усаживаясь за парты, тоже замолкали и собирались вокруг, слушая с распахнутыми глазами и незамутненными головенками ее рассказы о мире, некогда прекрасном, а теперь совсем забытом.