Несколько часов спустя врач принес ему суп, хлеб и высокий стакан с водой. Пока врач занялся его рукой, Дональд жадно набросился на еду. Глотать горячий суп было наслаждением. Он проскальзывал в желудок и согревал все тело изнутри. Дональд откусывал хлеб и запивал его водой. Он ел с отчаянием человека, постившегося много лет.

– Спасибо, – поблагодарил он, не переставая жевать. – За еду.

Измерявший артериальное давление врач взглянул на него. Он был старше Дональда, крепкого сложения, с пышными кустистыми бровями и пушком редких седых волос, прикрывавших череп, наподобие облачка на вершине горы.

– Я Дональд, – представился пациент.

Врач недоуменно нахмурился. Его серые глаза уставились на планшет с записями, словно решая, кому нельзя верить – пациенту или написанному на листке. Стрелка манометра подергивалась в такт пульсу Дональда.

– А вы кто? – спросил Дональд.

– Я доктор Снид, – ответил врач, чуть помолчав, но без уверенности.

Дональд сделал большой глоток воды, радуясь, что она комнатной температуры. Никогда больше он не захочет, чтобы внутри его оказалось что-то холодное.

– Откуда вы?

Врач, затрещав липучкой, снял манжету с руки Дональда.

– С десятого этажа. Но работаю в офисе смены на шестьдесят восьмом.

Он уложил прибор в сумку и сделал запись на листке в планшете.

– Нет, я хотел спросить, откуда вы. Ну, понимаете… где вы жили… до того?

Врач похлопал Дональда по колену и встал. Планшет он повесил на крючок на двери.

– В ближайшие несколько дней у вас могут быть легкие головокружения. Дайте нам знать, если начнутся любые судороги, хорошо?

Дональд кивнул. Он вспомнил, как ему уже давали такой же совет. Или это было во время предыдущей смены? Возможно, совет повторяли для тех, у кого случались трудности с воспоминаниями? Но он таким не будет. Не в этот раз.

В дверном проеме появился силуэт. Дональд взглянул туда и увидел Турмана. Он ухватил поднос с едой, чтобы тот не соскальзывал с коленей.

Ледяной Человек кивнул Сниду, но это были не их имена. «Это Турман, – напомнил себе Дональд. – Сенатор Турман». Он это знал.

– У вас найдется минутка? – спросил Турман врача.

– Конечно.

Снид взял сумку и вышел в коридор. Щелкнул дверной замок, оставив Дональда наедине с супом.

Он постарался есть тихо, пытаясь что-то разобрать из бормотания за дверью. «Турман, – снова напомнил он себе. – Сенатор – но чего?» Те дни уже в прошлом. Дни, когда Дональд делал чертежи и планы.

Отчет лежал на прежнем месте, сложенный «домиком» на комоде. Дональд откусил хлеба и вспомнил, как чертил планы этажей. Теперь эти этажи стали реальностью. Они существовали. Там жили люди, растили детей, смеялись, ссорились, напевали под душем, хоронили мертвых.

Через несколько минут ручка повернулась, Турман вошел в комнату один. Закрыв дверь, он озабоченно взглянул на Дональда:

– Как ты себя чувствуешь?

Ложка звякнула о дно миски. Дональд положил ее и вцепился в поднос обеими руками, чтобы они не дрожали и не стискивались в кулаки.

– Вы знаете, – прошипел Дональд сквозь стиснутые зубы. – Вы знаете, что мы сделали.

Турман примиряюще поднял руки:

– Мы сделали то, что должны были сделать.

– Нет. Не грузите меня этой чушью. – Дональд покачал головой. Вода в стакане дрожала, словно к ним приближалось нечто опасное. – Мир…

– Мы спасли его.

– Неправда! – Голос Дональда дрогнул. Он пытался вспомнить. – Мира больше нет… – Он вспомнил, что видел на экране в кафетерии. Вспомнил тускло-бурые холмы, небо с мрачными низкими облаками. – Мы убили мир. Убили всех.

– Они уже были мертвы. И мы все – тоже. Умирают все, сынок. Единственное, что имеет значение, – это…

– Стоп. – Дональд отмахнулся от слов, словно они были жужжащими насекомыми, способными его укусить. – Такому нет оправдания…

Он ощутил слюну на губах, вытер ее рукавом. Поднос на коленях опасно накренился, и Турман быстрым движением – быстрее, чем можно было ожидать от человека его возраста, – поймал его. Затем поставил остатки еды на прикроватный столик, и Дональд, рассмотрев его вблизи, увидел, что тот постарел. Морщины стали глубже, кожа более обвисшей. Интересно, сколько времени Турман бодрствовал, пока Дональд спал?

– Я убил много людей на войне, – сказал Турман, глядя на поднос.

Дональд поймал себя на том, что не сводит глаз с шеи старика. Он сцепил руки, чтобы они не дрожали. Это внезапное признание насчет убийств прозвучало так, словно Турман мог читать мысли Дональда, своего рода предупреждением: «Даже не думай что-то замышлять против меня».

Турман повернулся к комоду и взял сложенный отчет. Он развернул его, и Дональд разглядел бледно-голубые потеки, оставленные его слезами.

– Говорят, чем больше убиваешь, тем легче это становится делать, – заметил он с печалью, без угрозы.

Дональд взглянул на свои колени и увидел, что они подрагивают. Тогда он прижал пятки к ковру и постарался удержать их на месте.

– Но мне это становилось делать все труднее. Был один человек в Иране…

– Вся чертова планета… – прошептал Дональд, выделяя каждое слово. Он произнес это, но думать мог лишь о том, как его жена оказалась за другим, неправильным холмом и весь его мир рассыпался в прах. – Мы убили всех.

Сенатор глубоко вдохнул и на мгновение задержал дыхание:

– Я ведь сказал. Они уже были мертвы.

Колени Дональда снова начали трястись. Он не мог сдержать эту дрожь. Турман читал отчет. Похоже, он в чем-то сомневался. Бумага слегка колебалась, но, возможно, причиной тому был поток воздуха из вентиляции под потолком, шевеливший и волосы Дональда.

– Мы находились под Кашмером, – сказал Турман. – Это было под конец войны, когда нам уже надрали задницу, а мы твердили всему миру, что побеждаем. В моем взводе служил капрал-медик по имени Джеймс Хэнниган. Молодой. Всегда шутил, но был серьезным, когда требовалось. Из тех парней, которых все любят. И терять которых труднее всего.

Турман покачал головой, уставившись куда-то вдаль. Вентиляция затихла, но отчет в его руке все еще подрагивал.

– На войне я убил многих, но только однажды я это сделал, чтобы действительно спасти чью-то жизнь. А в остальных случаях… Нажимая спусковой крючок, никогда не знаешь, что ты делаешь. Может, тот, кого ты уложил, никогда бы не нашел себе мишень, никогда не причинил бы зла. Может, он стал бы одним из тех, кто бросил оружие, смешался с гражданскими, вернулся к семье, продавал кассаву с лотка неподалеку от посольства и болтал о баскетболе с солдатами из его охраны. Хороший человек. Этого никогда не узнаешь. Ты убиваешь этих людей и никогда не знаешь, есть ли у тебя на это веская причина.

– А сколько миллиардов?..

Дональд сглотнул. Перебрался на край койки и потянулся к подносу. Турман понял, что ему нужно, и протянул полупустой стакан с водой. Возражения Дональда он продолжал игнорировать.

– Хэннигана ранило осколком под Кашмером. Если бы мы могли доставить его к врачам… Рана у него была не смертельная – из тех, шрам от которой можно когда-нибудь показать в баре, задрав рубашку. Но он не мог идти, а стрельба стояла такая, что его нельзя было эвакуировать вертолетом. Наш взвод окружили, и пришлось с боем пробиваться к своим. Полагаю, вряд ли бы мы смогли подойти к безопасной посадочной площадке настолько быстро, чтобы его спасти. Но одно я знал точно, потому что уже видел это чертовски много раз: двое или трое моих людей погибнут, пытаясь вынести его из-под огня. Именно так и происходит, когда тащишь раненого солдата вместо винтовки. – Турман прижал рукав ко лбу. – Я такое уже видел.

– И вы его оставили, – продолжил Дональд, поняв, куда он клонит.

Он глотнул воды. Ее поверхность в стакане дрожала.

– Нет. Я его убил. – Турман невидящими глазами уставился на койку. – Враги не дали бы ему умереть. Не там и не таким образом. Они бы его заштопали, чтобы потом снять на видео. Зашили бы ему живот, чтобы после перерезать горло. – Он повернулся к Дональду. – Я должен был принять решение, и быстро. И чем дольше я с этим жил, тем больше соглашался с тем, что сделал. В тот день мы потеряли одного человека. И я спас двоих или троих.

Дональд покачал головой:

– Это совсем не то, что мы… что вы…

– Абсолютно то же самое. Ты помнишь Сафед? То, что журналисты назвали эпидемией?

Дональд вспомнил Сафед. Израильский городок неподалеку от Назарета. Возле Сирии. Самое смертоносное применение оружия массового поражения за всю войну. Он кивнул.

– Весь мир выглядел бы именно так. Как Сафед. – Турман щелкнул пальцами. – Десять миллиардов огней погасло бы сразу. Мы уже были инфицированы, сынок. Оставалось лишь нажать кнопку и запустить процесс. А Сафед был… чем-то вроде тестирования.

– Я вам не верю, – покачал головой Дональд. – Зачем кому-то делать такое?

– Не будь наивным, сынок. – Турман нахмурился. – Для некоторых эта жизнь не значит ничего. Поставь кнопку перед десятью миллиардами человек. Кнопку, которая убьет всех нас, до единого, как только будет нажата. И к ней сразу потянутся тысячи рук. Десятки тысяч. Она будет нажата, это лишь вопрос времени. И такая кнопка существовала.

– Нет. – Дональд вспомнил первый разговор с сенатором, когда он сам только что стал конгрессменом, впервые победив на выборах. У него возникло ощущение, что он и сейчас, как в тот раз, услышал смесь лжи и правды, в которой одно прикрывает другое. – Вы никогда меня не убедите. Вам придется или накачать меня своим препаратом, или убить. Но убедить меня вы не сможете никогда.

Турман кивнул, словно соглашаясь:

– Препаратом тебя накачивать бесполезно. Я прочитал отчет по поводу тебя еще в твою первую смену. Есть небольшой процент людей, на которых препарат почти не действует. И мы охотно узнали бы почему.

Дональд смог лишь рассмеяться. Он прислонился к стене за нижней койкой и укрылся в тени под верхней.

– Быть может, я увидел слишком много, чтобы забыть.

– Нет, я так не думаю. – Турман наклонил голову, чтобы видеть его глаза. Дональд глотнул воды, взяв стакан обеими руками. – Чем больше ты видишь, тем сильнее психологическая травма и тем лучше работает препарат. За исключением некоторых людей. Поэтому мы и взяли у тебя пробу.

Дональд посмотрел на свою руку. Пятнышко крови, оставшееся после иглы, прикрывал квадратик марли. Он почувствовал, как внутри его накапливается едкая смесь беспомощности и страха.

– Так вы меня разбудили, чтобы взять пробу?

– Не совсем. – Турман помедлил, прежде чем продолжить. – Твоя сопротивляемость препарату для меня любопытна, но тебя разбудили, потому что я попросил тебя разбудить. Мы теряем укрытия…

– А я думал, что таков план. Терять укрытия. Полагал, что как раз этого вы и хотите.

Он вспомнил, как вычеркивал Двенадцатое укрытие красным маркером. Вычеркивал потерянные жизни. Такое было предусмотрено. Укрытия служили расходным материалом. Так ему говорили.

Турман покачал головой:

– Проблема не в том, что мы теряем укрытия, а в том, что мы не знаем почему. Нам необходимо понимать причины, чтобы это остановить. А здесь есть кое-кто, считающий, что… что ты, возможно, наткнулся на ответ. У нас есть для тебя несколько вопросов, а потом мы сможем уложить тебя обратно.

Обратно. Значит, он не пробудет здесь долго. Его разбудили только для того, чтобы взять образец крови и заглянуть ему в мозги, а потом снова усыпить. Дональд потер руки, худые и иссохшие. Он умирал в той капсуле. Только медленнее, чем ему хотелось бы.

– Нам нужно знать, что́ ты помнишь о том отчете, – поведал Турман.

– Я его уже просмотрел, – отрезал Дональд.

Он не хотел читать отчет снова. Закрыв глаза, он увидел бы отчаявшихся людей, вырывающихся из укрытия на пыльную землю. Людей, которым он приказал умереть.

– У нас есть и другие препараты, которые могут облегчить…

– Нет. Больше никаких препаратов. – Дональд скрестил запястья и резко махнул руками в стороны. – Послушайте, нет у меня никакой сопротивляемости к вашим препаратам. – Это была правда. Он устал лгать. – И нет здесь никакой тайны. Я всего-навсего перестал глотать таблетки.

Признавшись, он испытал облегчение. Да и что они могут с ним сделать? Снова уложить спать? Пока Турман переваривал его признание, Дональд снова глотнул воды.

– Я прятал таблетки за щекой, а потом выплевывал. Все очень просто. Наверное, все, кто помнил, поступали так же. Как Хэл, или Карлтон, или как так его на самом деле звали.

Турман ответил ему невозмутимым взглядом. Постукивая отчетом по ладони, он вроде как размышлял над его словами.

– А мы знали, что ты перестал принимать таблетки, – сказал он наконец. – И знали когда.

Дональд пожал плечами:

– Значит, тайна раскрыта.

Он допил воду и поставил на поднос пустой стакан.

– Препараты, к которым ты оказался невосприимчив, находились не в таблетках, Донни. И люди переставали их принимать, потому что начинали вспоминать, а не наоборот.

Дональд уставился на Турмана, не веря собственным ушам.

– Когда ты перестал их принимать, твоя моча изменила цвет. А на деснах у тебя появились язвы в тех местах, где ты их прятал. Такие признаки мы и отслеживаем.

– Что?

– В таблетках нет никакого препарата, Донни.

– Я вам не верю.

– Препарат принимают все. Некоторые к нему невосприимчивы. Но ты не должен был оказаться в их числе.

– Чушь. Я все помню. От таблеток я становился сонливым. А как только перестал их глотать, мне стало лучше.

Турман склонил голову набок:

– Ты перестал их принимать, потому что… не скажу, что тебе стало лучше. А потому, что у тебя стал просачиваться страх. Донни, препарат находится в воде.

Он показал на пустой стакан. Дональд уставился на поднос со стаканом, и его немедленно замутило.

– Не волнуйся. Мы во всем разберемся.

– А я не хочу вам помогать. Не хочу говорить об этом отчете. И не хочу встречаться с тем, с кем вы собрались меня свести.

Он хотел увидеть Элен. Ему была нужна только его жена.

– Если ты нам не поможешь, то могут умереть еще тысячи людей. Возможно, ты наткнулся на что-то в своем отчете, хотя я в такое и не верю.

Дональд взглянул на дверь ванной комнаты. Может, запереться там и вызвать рвоту, избавиться от воды и съеденного? Может, Турман ему лжет? А может, говорит правду? Если лжет, то вода – просто вода. Если не лжет, то у него есть какая-то невосприимчивость.

– Я едва помню, что вообще писал тот отчет, – признался он.

И кому бы захотеть увидеться с ним? Наверное, другому врачу. Или руководителю укрытия. Или тому, кто руководит этой сменой.

Он потер виски, ощущая, как между ними копится тяжесть. Наверное, будет проще согласиться на то, о чем его просят, а потом вернуться в капсулу, к своим снам. Иногда ему снилась Элен. Только так он мог побыть с ней.

– Ладно, – согласился он. – Пойду. Но все равно не понимаю, что такое особенное я могу знать.

Дональд потер на руке место укола. Оно чесалось. Сильно, как синяк.

Турман кивнул:

– Пожалуй, я с тобой соглашусь. Но она так не считает.

– Она? – Дональд замер, отыскивая взглядом глаза Турмана и гадая, не ослышался ли он. – Какая еще «она»?

Турман нахмурился:

– Та, что заставила меня разбудить тебя. Отдохни пока. Я отведу тебя к ней утром.