С нашей первой встречи год назад положение барона изменилось. К этому я был готов. В то время он отчетливо дал понять, что у него имеются некоторые, выражаясь на очаровательный старинный манер, «ожидания».

Я вовсе не был уверен, что ему удастся воплотить их в реальность… И все же, несмотря на мои подозрения, что он в некотором роде мошенник, он мне очень нравился. В конце концов, будучи писателем-романистом, я тоже по-своему профессиональный лжец.

Итак, обнаружив необходимость наведаться к своему издателю в Париж, я написал на адрес, по которому, как оказалось, барон уже не проживал. Тем не менее он ответил – в несколько цветистой манере выразив несказанную радость, которую ему доставит обед со мной tête-à-tête[16] у него дома, то бишь в квартире, расположенной в дорогом квартале всего в нескольких минутах от места, которое парижане все еще беззастенчиво называют L’Étoile[17]. Меня это и удивило, и обрадовало: раз он переехал в подобное место, значит, его давние утверждения были небезосновательны.

Однако, как только я оказался у него, меня не покидало ощущение некоего несоответствия.

Слуга сопроводил меня в salon, обставленный аккуратно, но просто, не по моде, но и не démodé. При этом мебель здесь совершенно не сочеталась друг с другом и состояла в основном из стульев, какие можно увидеть в уличном кафе, пары подходящих столов и двух плетеных кресел. Складывалось впечатление, что эту коллекцию собрала в тридцатые годы пара не особенно удачливых в материальном отношении молодоженов, надеявшихся постепенно поменять мебель, но обнаруживших, что после рождения детей им это не по карману.

Я еще осматривал комнату, когда вошел сам барон, и его внешний вид еще более усилил ощущение неловкости. Раньше он никогда не стеснялся в проявлениях чувств, а сейчас поприветствовал меня сдержанно, любезно усадил в одно из кресел – оно ужасно скрипело! – и отвернулся, чтобы налить мне apéritif. Я воспользовался возможностью получше рассмотреть его. И заметил…

Ну, например, костюм его был чистым, тщательно отглаженным и великолепного качества, но это, несомненно, был тот же самый костюм, в котором я видел его год назад, причем если тогда одежда выглядела поношенной, то сейчас уже почти истлела. Ботинки выглядели так же: начищенные до блеска, но заметно стоптанные. В целом, что касается внешности, все, что он мог сделать для себя сам – маникюр, бритье, узел галстука – нареканий не вызывало, однако стрижкой, как я сразу заметил, вряд ли занимался лучший парикмахер Франции.

Его поведение также не соответствовало моим ожиданиям. Я запомнил его многоречивым, стремившимся произвести сильное впечатление; на смену теплоте, делавшей его приятным собеседником вне зависимости от того, была ли она искренней или нет, пришла какая-то скованность, отчего казалось, будто он выполняет формально предписанные действия.

Складывалось впечатление, что он не в состоянии… Как бы точнее выразиться? Не в состоянии сосредоточиться!

Более того, apéritif, который он мне предложил, был недостоин его прошлых предпочтений: всего лишь бокал обыкновенного вермута с долькой подсохшего лимона, брошенного туда как будто случайно. Себе же он взял лишь стакан термальной воды «Виши».

Меня поразило, что человек, который, несмотря ни на что, оставался несомненным гурманом, теперь проявляет подобную сдержанность, и я уже собирался спросить, в чем причина воздержания, однако тут мне пришло в голову, что он мог получить неприятные известия от своего врача. Или (подумал я через секунду) хочет, чтобы я так думал. Сейчас мне куда проще, нежели год назад, было поверить, что он действительно наследный барон. Впрочем, даже если ты представитель рода, потерявшего во время событий тысяча семьсот восемьдесят девятого года все имущество, кроме мизерной подачки, ничто не мешает тебе быть мошенником. Эти две роли так же легко сочетаются друг с другом, как роли автора и доверчивого дурака. Посему я воздержался от замечаний и так и не сумел понять, действительно ли его лицо омрачено тенью разочарования.

Отказавшись от второй порции плохонького вермута, я был готов уже пожалеть о своем решении повторно свидеться с бароном и собирался свести время встречи к минимуму, насколько позволяли правила хорошего тона, но через несколько минут в воздухе поплыл невыразимо восхитительный, сытный аромат, раздразнивший мои вкусовые рецепторы à l’avance[18]. Возможно, все еще обойдется. Обед, которому предшествуют подобные обонятельные вестники, должен оказаться достойным!

Однако, когда мы все-таки сели за стол, оказалось, что это не так.

Перед собой я обнаружил своего рода символические hors d’oeuvre[19]: вялый лист салата, кусок огурца, мятый помидор и немного тертой моркови, видавшей лучшие времена до встречи с mandoline[20], – и все это было сбрызнуто небольшим количеством соли и масла. В качестве сопровождения к миниатюрному пиру мне подали бокал сухого белого ordinaire[21] из бутылки без этикетки. Но перед бароном слуга не поставил ничего, только налил ему еще термальной воды, и тот рассеянно потягивал ее, не сводя взгляд с бокала, который я поднес к губам, вскоре обнаружив, что подобное вино посрамило бы relais routier sans panonceau[22]. На лице его застыло жалкое выражение. Казалось, он завидует!

Чему? Сырым овощам и незрелому уксусу?

Меня охватило такое смятение, что я утратил дар речи. По мере своих возможностей я принялся опустошать тарелку, стараясь, по крайней мере, сохранить на лице вежливое выражение. И задумался о слуге. Разве я раньше не встречал этого типа?

Когда он открыл мне дверь, я едва взглянул на него. Теперь, когда он пришел проверить, закончил ли я первое блюдо (я испытал облегчение, расставшись с тарелкой), мне удалось повнимательнее разглядеть его, хоть и краем глаза. И вот к какому выводу я пришел: да, раньше я его уже видел.

Более того, я вспомнил, где и когда. Во время моей прошлой поездки во Францию, в Ге-сюр-Сон, где тогда проходил Французский национальный конгресс научной фантастики. Между прочим, именно там я познакомился с бароном, и этот тип был тогда в одной с ним машине.

Но год назад мой знакомый никак не смог бы позволить себе держать слугу! Ему не по карману оказался даже счет в ресторане «Тертр», куда он сводил нас с женой и сопровождавших нас друзей; он задолжал мне пустяковую сумму в семь франков восемьдесят сантимов. Если он сам об этом не заговорит, я даже упоминать о ней не стану, поскольку предложенные нам тогда блюда, как он и обещал, оказались потрясающими.

Все эти несоответствия наконец начали складываться в моем сознании в определенный рисунок. Возможно, его «ожидания» оправдались, но он позволил глупой гордости соблазнить его на экстравагантность, о которой теперь сожалел? Возможно, решив, что слуга необходим при его новом положении, он нанял его, хотя сам продолжал носить один и тот же костюм и не мог позволить себе услуги приличного цирюльника? Может быть, не состояние здоровья, а экономия вынуждала его воздержаться даже от столь бедного угощения, какое предлагалось в этих апартаментах, расположенных в фешенебельном quartier, вся обстановка которых то ли поступила с блошиного рынка, то ли не обновлялась с тех пор, как то, что можно приобрести на блошином рынке, было в моде?

Гмм!..

Разум профессионального писателя частично напоминает зеркальный лабиринт, а частично дом с привидениями. Самый тривиальный импульс может развить бесчисленные непредсказуемые направления для полета фантазии. Пока я ждал главного блюда, мой разум отправился в прошлое, чтобы вспомнить ключевые события нашей встречи в Ге.

Из всех фестивалей научной фантастики, которые я когда-либо посещал, – а за двадцать пять лет их набралось немало, – этот, на мое несчастье, был самым хаотичным. Организаторы выбрали дату, на которую уже приходилась встреча anciens combatants de la Résistance[23], поэтому все отели в центре города оказались забиты, и нас сослали куда-то на самую окраину. Полагаю, духу конгресса вполне соответствовал тот факт, что в последний день нас вместе с единственными другими англичанами – почетным гостем, его супругой и их младенцем – бросили перед кинотеатром, где проходил конгресс, поскольку члены комиссии и все остальные важные лица расселись по машинам и укатили обедать в деревню. На встречу бойцов Сопротивления пришло так много народу, что ни в одном ресторане в пешей доступности не осталось свободного столика.

Голодные и всеми покинутые, мы познакомились с бароном, моложавым – я бы дал ему года тридцать два, но преждевременная усталость делала его старше, – худощавым, обладавшим определенной старомодной элегантностью. В здешней обстановке он выглядел неуместно. Ранее я обменялся с ним парой слов; он набрел на меня, когда я, как обычно, ждал появления кого-нибудь из организаторов, чтобы выяснить, что происходит, и спросил, может ли обычный зритель посмотреть фильм, который тогда показывали. Ему хотелось убить несколько часов. Картина ему, видимо, понравилась, поскольку он то ли остался в зале, то ли потом пришел еще раз.

Он вышел, натягивая не по сезону теплые перчатки и оглядываясь в неком смятении, как будто его удивило отсутствие водителя, который отвез бы его в следующий пункт назначения. Заметив и вспомнив меня, он подошел, размашистым движением снял шляпу и поблагодарил за оказанную мной пустяковую услугу.

Я, несомненно, ответил слишком коротко. Почувствовав, что что-то не так, он спросил, не может ли оказать мне какую-либо ответную услугу. Мы объяснили, в чем дело… разумеется, выбрав выражения помягче, хотя предпочли бы вставить пару словечек покрепче.

Ах! Что ж, если бы мы изъявили желание принять приглашение того, кто знаком с этой местностью почти так же мало, как мы… (Мы изъявили.) А есть ли у нас транспортное средство? (Есть, хотя я оставил машину возле отеля, до которого идти минут двадцать.) В таком случае нам должно быть небезынтересно узнать, что ему сообщили об одном ресторане, не очень известном, в деревне, расположенной в нескольких километрах отсюда, и он подумывал о том, чтобы во время своего краткого пребывания в Ге распробовать его меню. Ему дали точные указания, как найти это местечко. Говорят, качество тамошней кухни превосходное. Не хотели бы мы?..

Хотели. Каким-то образом мы все поместились у меня в машине и не умерли от удушья по дороге. Строго говоря, автомобиль рассчитан на четверых, хотя на самом деле удобно разместиться могут только трое. Но мы все-таки добрались до ресторана.

Вечер оказался весьма поучительным – в двух различных отношениях.

Я не мог не восхищаться ловкостью, с которой наш случайный знакомый вставлял информацию о себе в дискуссию на совершенно иную тему. Еще до того, как я вернулся с машиной, остальные уже узнали о его аристократическом происхождении. Я заметил, что его уже стали называть Monsieur le Baron. Превосходная тактика! Будучи в постоянном поиске новых трюков, которые позволили бы мне преподнести необходимые читателю детали в сжатом виде, не замедляя хода повествования, я с увлечением следил за его речью. Почти незаметно для нас он монополизировал беседу и поведал нам о своей родословной, о страданиях его предков от рук грубой толпы, о смерти престарелой тетушки, на чьи похороны он прибыл в Ге. О существовании этой дамы-долгожительницы он даже не знал, пока адвокат не уведомил его, что ему может что-то перепасть по ее завещанию… (Французы обсуждают завещания куда более прямолинейно, нежели мы, англофоны.)

Кроме того – что произвело на меня куда более сильное впечатление, – в течение пяти минут – клянусь! – после того как мы сели за стол, по ресторану разошелся слух, что сегодня пожаловала особа привилегированного положения. Вскоре официант (ресторан был слишком мал, чтобы иметь метрдотеля), а также сомелье и шеф-повар и, наконец, владелец заведения по очереди подошли к нашему столику, пока M. Le Baron составлял наш заказ. Он наказал, чтобы к форели не добавляли чересчур много фенхеля, чтобы вино из Вувре подавали охлажденным в подвале и в охлажденных бокалах, но ни в коем случае не со льдом – ведь это уничтожит его аромат и помешает ему соперничать с фенхелем (он был прав), – чтобы с escalope de veau Marengo[24] пили не Сансер – явный предмет гордости хозяина, – но Сен-Пурсен не более двух лет выдержки (в этом он тоже оказался прав), и чтобы saucier добавил к заправке салата не более капли винного уксуса (мне запомнилась фраза, которую он использовал: une goutte goutteuse, что буквально означает «капля с капелькой»). И так далее.

Это произвело впечатление не только на меня. Когда мы расправились с десертом, хозяин прислал нам за счет заведения по бокалу местного ликера, настоянного на фиалках, дикой землянике и так называемой reine de bois[25] – позднее я узнал, что это ясменник. Ликер оказался настолько вкусным, что мы спросили, где еще его можно приобрести, и нам с сожалением ответили, что в широком доступе его нет, ибо делается он по секретному рецепту, которому свыше двухсот лет. Что ж, во Франции такое встречается весьма часто…

Не стану подробно рассказывать о том, как нам принесли счет; скажу лишь, что, встретившись взглядом с бароном и оценив ситуацию, я положил на стол лишние пятьдесят франков. Ловкость, с которой они превратились в сорок два франка двадцать сантимов, напомнила мне мастерство карточного шулера. Вряд ли даже официант заметил.

В конце концов, он приехал в Ге по делу, которое не способствует благоразумным предосторожностям: если бы я отправился на похороны, мне бы тоже не пришло в голову вложить в кошелек лишние банкноты на случай, если придется ужинать с компанией незнакомых иностранцев. Меня это никоим образом не насторожило. Ужин был превосходный и стоил куда больше, чем мы заплатили.

Однако то ли поэтому, то ли потому, что барон узнал, что двое из его сотрапезников – писатели, то ли просто оттого, что вина и ликер сделали его еще более словоохотливым, он присовокупил к ранее рассказанному кое-какие уточняющие детали. Его престарелая тетка владела château в этих краях (речь не о замке – это слово весьма точно соответствует английскому слову «особняк», и наличие башен и рва не обязательно), и, хотя адвокаты все еще спорят, барон наверняка является ближайшим из ее живых родственников. Вполне вероятно, если удача будет на его стороне, он унаследует загородное поместье в соответствии с имеющейся у него жалованной грамотой – то бишь грамотой о пожаловании дворянского титула. Подобный термин до сих пор встречался мне только в книгах по истории.

К этому времени все мы окончательно разомлели и подняли новые бокалы великолепного ликера за его удачу. Затем мы отправились назад в Ге.

Осторожно.

Подъехав к его отелю, мы распрощались в приступе вызванного алкоголем амикошонства и обменялись адресами, хотя не думаю, что искренне ожидали повторной встречи, ведь завтра был последний день фестиваля, а барон сказал, что сразу после похорон, назначенных на утро, ему придется вернуться в Париж.

Однако на следующий день мы действительно вновь повстречались. На выходе из кинотеатра после церемонии закрытия фестиваля мимо проехал длинный черный лимузин, явно принадлежавший похоронному агентству. Машина притормозила и дала задний ход, и из окна нас приветствовал барон. С ним было еще трое пассажиров, все мужчины.

И хотя я видел его ровно столько, сколько нам с женой потребовалось, чтобы пожать барону руку и подтвердить намерение когда-нибудь встретиться снова, я был уверен, что одним из тех мужчин был тот самый человек, который сейчас прикатил из кухни тележку, и стоявшее на ней блюдо, когда он снял крышку, наполнило воздух ароматом, который я в более слабом проявлении учуял ранее.

Я тут же выпал из реальности. Пришлось закрыть глаза. Никогда еще мой нос не подвергался атаке столь прекрасного аромата! Я едва не захлебнулся слюной, но все мои железы – каждая клетка моего тела! – желали испытать аромат и восставали против попыток заглушить его.

Придя в себя и чувствуя еще большую растерянность, я увидел на сколотой тарелке перед собой нечто бесформенное и коричневое, к чему подали полбокала красного вина, не менее кислого, чем белое. Барону долили воды, и он принялся торопливо есть.

Торопливо?

Это вовсе не тот человек, с которым судьба свела меня в прошлом году. Тот барон не просто проявлял интерес к еде, но и любил ее – вдумчиво и с чувством смаковал каждый кусочек блюда, которое того заслуживало. Сейчас же он загребал еду будто лопатой, очевидно, намереваясь в рекордные сроки опустошить тарелку. Какой абсурд! Попробовав кусочек скромного комка не пойми чего, я обнаружил, что вкус соответствует аромату. Я отведал совсем немного, однако стоило этой малой порции коснуться моего языка, как запели хоры, расцвели цветы, а на небосклоне зажглись новые светила. Я просто не мог поверить, что я ем.

В результате мне не хотелось даже проглатывать этот первый кусочек. Никогда не думал, что в современном мире возможно создать подобие амброзии, пищи богов. Я опасался, что если проглочу кусочек, второй покажется мне хуже первого.

Когда я, словно в запоздалых конвульсиях, наконец заставил себя проглотить, то заметил, что барон уже все доел и смотрит на меня со странным выражением лица.

– Ах, вам, видно, нравится, – сказал он.

Пытаясь подобрать слова восхищения, я ощутил, как внутри меня распространяется покалывающее тепло, уходящее вниз не столько в гравитационном, сколько в эволюционном смысле, проникая все глубже и глубже, так что это блюдо, эта похлебка как будто затрагивала не только мое небо, вкусовые рецепторы и обонятельные нервы, но и насыщала энергией все мое существо.

Но я в этом не признался, ибо внезапно разглядел в лице хозяина то же, что, несомненно, расслышал в его голосе – безнадежность, известную одному лишь Мефистофелю, сравнимую с отчаянием так же, как долгий голод сравним с аппетитом. Он говорил, словно человек, который по горькому опыту знал, что ничто больше никогда не доставит ему удовольствия.

Все ткани моего тела вожделели эту чудесную, невероятную пищу. Казалось, я боролся с собой целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд.

Наконец я отодвинул тарелку.

Сомневаюсь, что мне до конца жизни еще раз удастся проявить подобную силу воли. Но пришел мой черед прийти на помощь, как барон в свое время помог покинутым в Ге иностранцам. Оставалось лишь надеяться, что мне помогут справиться с последствиями.

Он уставился на меня.

– Возможно ли, – спросил он, – что вам на самом деле не нравится?

– Mais oui! – воскликнул я. – Нравится! Но… – Я вдруг понял, что должен сказать. – Но это единственное блюдо за всю мою жизнь, которое показалось мне настолько вкусным, что мне стало страшно.

В одной из своих книг Уильям Берроуз описывает наркотик, к которому можно пристраститься с первой же дозы. Возможно, где-то у меня в сознании крутилось именно подобное замечание. Если бы я не читал эту книгу, может, сравнение и не пришло бы мне на ум… Ах, но я читал ее, и оно пришло.

Барон молча замер. Затем лицо его медленно расплылось в улыбке, преобразившей его так сильно, как будто в Арктике наступила весна.

– Я знал, что прав, – сказал он. – Знал! Если кто и поймет, то только какой-нибудь художник – писатель, поэт… Пройдемте со мной: выкурите сигару, а я велю Грегуару подать что-нибудь взамен этого скудного ужина.

Он хлопнул в ладоши. Войдя без промедления, слуга остановился как вкопанный, когда увидел, что моя тарелка почти так же полна, как была, когда он мне ее подал.

– Мой гость не одобрил ваше блюдо, – сказал барон. – Заберите его. Принесите в salon фрукты и орехи.

Торопясь покинуть комнату, я отодвинул стул и заметил, что слуга сердито смотрит на меня. И вот я впервые как следует разглядел его. Не могу сказать, что выглядел он неприятно – скорее он был из тех, чей счет на улицах любого французского города исчисляется тысячами. Однако он глядел на меня с неописуемой злобой, как будто мой отказ есть приготовленное им блюдо оскорбил его до глубины души. На долю секунды я вполне мог бы уверовать в сглаз.

Как мог барон, человек безупречного вкуса, выбрать этого шута своим лакеем? Может, это какой-нибудь нахлебник его тетки, доставшийся ему по условиям ее завещания?

Что ж, несомненно, скоро я все узнаю. Время выдвигать предположения подошло к концу.

Дав Грегуару поручения, к выполнению которых тот приступил молча, барон проводил меня в salon и достал из углового буфета бутылку, показавшуюся мне знакомой. Заметив мой пристальный взгляд, он развернул ее так, чтобы я смог прочитать этикетку. Все верно: это и правда был «Le Digestif du Tertre». Когда он вытащил пробку и наполнил мой бокал, я приветствовал аромат фиалок, земляники и ясменника как старого приятеля.

Бутылка была полной. Сомневаюсь, что ее вообще раньше откупоривали. Однако себе барон наливать не стал. Теперь я мог набраться храбрости и спросить почему.

Ответ я получил более чем непонятный.

– Потому что, – сказал он, – Грегуару более двухсот лет.

Наверное, я походил на персонажа мультипликационного фильма. Держа в одной руке сигару, а в другой горящую спичку, я широко раскрыл рот от изумления и оставался в таком положении, пока ожог от спички не вернул меня к действительности. Выругавшись, я выбросил обгоревшую спичку и лизнул палец.

И наконец сумел выдавить из себя:

– Что?

– Если точнее, – пояснил барон, – он родился в год начала Американской революции, а к тому времени, когда в подражание ей разразилась Французская революция, он уже вращал вертел и обучался искусству готовить соусы в кухне château моей покойной тетки возле Ге… Оно действительно перешло мне по наследству как ближайшему из ее живых родственников, но, к сожалению, не сопровождалось средствами, на которые можно было бы отремонтировать эти заброшенные развалины. Как жаль! Мне пришлось взять его стоимость деньгами, и после того, как sacré адвокат забрал причитающуюся ему долю, осталась до обидного малая сумма. Кстати, я говорю о своей тетке, но это не совсем верно. Согласно неопровержимым доказательствам, которые предоставил мне Грегуар, она приходилась мне как минимум семикратной прабабкой.

Только я вообразил себе некое кривое родословное древо, в котором дядья и тетки были намного младше племянников и племянниц, как он поправился:

– Вернее, она была мне одиннадцатиюродной прабабкой. Сестра предка по линии матери моего отца, которого во время Террора отправили на гильотину, хотя его единственное преступление заключалось в том, что он несколько лучше большинства соседей управлял поместьем и в результате скопил немного денег.

Сделав эти не терпящие возражений заявления, он уставился на меня немигающим взглядом в ожидании ответа.

Сомневался ли я? Еще как. Из всех доступных мне вариантов самым простым был следующий: барон, которого я подозревал в мошенничестве, сам стал жертвой блестящего мошенничества.

Вот только…

Кто его облапошил? Грегуар? Но в таком случае он бы продолжал притворяться, когда я отказался доедать, а не взирал на меня так, будто желает мне мгновенной смерти.

Да и сама еда вдобавок… После одного крошечного кусочка мне приходилось сдерживаться, чтобы не броситься обратно и не съесть еще, особенно учитывая, что в воздухе по-прежнему витал соблазнительный аромат.

Неуверенность отразилась у меня на лице.

– Вижу, что я вас не убедил, – сказал барон. – Но не стану утомлять вас, подробно перечисляя, какие свидетельства заставили меня самого поверить. Не стану даже просить вас поверить в аргументы, которые я представил. Я останусь доволен, если вы воспримете это как один из ваших фантастических сюжетов и просто рассудите, может ли у него быть счастливая концовка… ибо клянусь, я подобного исхода не вижу. Но у вас уже есть доказательство, не так ли? Прислушайтесь к клеткам вашего тела. Разве они не упрекают вас за то, что вы съели столь малую часть предложенного блюда?

Вошел Грегуар и, окинув меня очередным диким взглядом, поставил рядом со мной тарелку с парой апельсинов и горсткой грецких орехов, а затем удалился. Так у меня появился шанс успокоить гудящий разум.

Когда дверь закрылась, я сумел выдавить:

– Кто… кто это изобрел?

Барон едва не закричал от облегчения. Бисер пота на его лице давал понять, как сильно он опасался, что я стану над ним смеяться.

– Отец Грегуара, – ответил он. – Алхимик-неудачник, которому пришлось поступить на службу в мое родовое поместье, где он продолжал экспериментировать, став при этом знаменитым шеф-поваром. От Грегуара, хотя с ним чрезвычайно трудно разговаривать, я узнал, что хозяева считали, будто он пытается добыть философский камень. Видимо, надеялись, что однажды станут есть с золотых тарелок, которые еще вчера были оловянными… Однако на самом деле он был озабочен эликсиром жизни, который, признаюсь, всегда казался мне наиболее достижимой из всех целей алхимии. Вне всякого сомнения, череда восхитительных блюд, рождавшихся у него на кухне, отчасти виновна в уменьшении богатств моих предков, ибо слава их дошла до самого короля, и он в компании многочисленной родни и придворных нередко наезжал к нам в château, оставаясь надолго, несмотря на тамошнюю тесноту… Однако я отвлекся, прошу прощения. Как я собирался сказать, эти чудесные блюда приближали его к достижению величайшей цели. По иронии судьбы, он не успел приготовить эликсир для себя. Ранее он ошибочно счел, что первейшее лекарство от старости есть ртуть, и необдуманные эксперименты с ней нанесли его телу столь сильный вред, что когда он наконец открыл идеальное сочетание ингредиентов, то мог лишь наблюдать его воздействие на сына, но никак не испытать благотворное влияние на себе. Он завещал сыну сборник рецептов, предварительно обучив мальчика посредством частых побоев готовить усовершенствованный вариант, так что ребенок мог смешать ингредиенты даже во сне. Подозреваю, иногда он так и делал. Однако, возможно, из-за отравления ртутью, сделавшего его «безумным как шляпник», выражаясь очень подходящей английской фразой, Грегуар-отец упустил нечто чрезвычайно важное. Он забыл научить мальчика читать и писать. Обнаружив, что единственное наследство, полученное им от отца, это сумка с бумагами, мальчик обратился к единственному члену семьи, относившемуся к нему с добротой. Это была старая дева, сестра тогдашнего барона. Она-то читать умела.

– Это якобы та самая дама, которую вы похоронили в прошлом году? – спросил я.

В его холодном взгляде читался укор.

– Позвольте мне закончить рассказ и воздержитесь пока от комментариев…

Я со вздохом кивнул и откинулся на спинку неудобного, скрипучего кресла.

– Но, как бы то ни было, вы правы, – признал он, снова возвращаясь к главной теме рассказа. – Упомянутую мною сумку я вам показать не могу. Грегуар прекрасно осведомлен о ее ценности, хотя я нередко подозреваю, что, кроме ежедневного круговорота приготовляемых им блюд, его ничто не волнует. Лишь потому, что до этого тугодума все-таки дошло, что после смерти моей… моей тетушки ему придется внести некоторые коррективы в привычный ход вещей, он заставил себя ненадолго расстаться с сумкой, чтобы дать мне и адвокату возможность обследовать ее. Внутри мы нашли около восьмидесяти листов бумаги и пять листов пергамента, исписанных одним и тем же мелким почерком. Позднее я установил, что текст полон алхимического жаргона и невероятно архаичных оборотов. Эксперты, с которыми я консультировался, относят их скорее к семнадцатому веку, нежели к восемнадцатому. Как мне удалось передать бумаги экспертам? Видите ли, адвокат – тот еще дурак – не проявил к ним особого интереса. Как и положено твердолобому крестьянину, он недолюбливал мою тетку, поскольку в округе с незапамятных времен было известно, что проживает она одна, не считая компаньона-мужчины, и никогда не посещает церковь. Более того, известие о том, что поместье принесет лишь часть прибыли, на которую он рассчитывал, привело его в ярость. Однако у него есть ксерокс, и прежде, чем Грегуар, поддавшись охватившему его ужасу, стал настаивать, чтобы я вернул его драгоценные бумаги, мне удалось скопировать штук шесть или семь. Если вы готовы рассмотреть их, могу вам показать. Однако предупреждаю: язык там непроходимо древний и технический. Вас не удивило, что наследство не улучшило мой façon de vivre[26]? Пытаясь разрешить дилемму, созданную наследством Грегуара, я потратил собственное скудное наследство. Новое платье, новая мебель – подобные пустяки могут подождать, ибо если то, во что я верю, правда, позднее у меня будет уйма времени обзавестись этими преходящими ценностями.

Он говорил тоном человека, который явно пытается убедить самого себя. Чтобы отвлечься от мыслей о том странном блюде, а может, еще по каким-то менее эгоистичным причинам, я спросил:

– Как Грегуару удалось вонзить в вас когти?

Он рефлекторно прижал палец к губам:

– Не говорите так! Грегуар – единственный хранитель тайны, которая могла бы привести к падению империй, если бы ее разгласили!

Таким образом, я получил ответ на один из своих вопросов: среди шести бумаг, скопированных бароном, не было рецепта поданного нам сегодня блюда.

– Но ваша тетушка скончалась, – возразил я.

– Прожив более двухсот лет! И я убежден, что она испустила дух из-за промышленного загрязнения – ядовитых органических частиц, тяжелых металлов, омерзительных сточных вод, испортивших здоровую пищу…

Тут он осекся. Пока он говорил, я взял орехи, расколол один о другой в ладони и попробовал мякоть. В этом орехе не было ничего запоминающегося, однако он оказался вкусным, и я сумел насладиться им. Более того, я смог насладиться сильным ароматом сигары. Я не стал скрывать удовольствия. Возможно, с точки зрения барона подобное поведение было жестоким. Он следил за каждым моим движением, беспрестанно покусывая нижнюю губу. Однако мне почему-то показалось, что для него мои действия сродни терапии. Я посыпал соль ему на раны, налив себе еще ликеру, не спрашивая позволения.

– И как же, – поинтересовался я, – ваша тетушка провела эти свои два столетия? Каждый год ждала круговорот блюд, всегда одних и тех же, как, по вашим словам, делает Грегуар?

Барон обмяк.

– Наверное, – признался он. – Поначалу, испытав на языке это горячечное ощущение, думаешь: «Ах, эта еда божественна, она никогда не надоест!» Но сто, двести дней спустя… Ну, вы и сами все видели. Вы спросили, как Грегуару удалось поймать меня в ловушку. Легко. Достаточно легко даже для его неразвитого ума! Разве мог я отказаться разделить транспорт по пути на кладбище и обратно с единственным верным слугой тетушки? Разве мог я отказать ему, когда он в присутствии ее адвоката и своего поверенного предложил приготовить мне ее любимое блюдо, если я оплачу ингредиенты? Сумма вышла… как бы это сказать… немалая. К счастью, адвокат, разрази его гром, охотно расстался с парой су в качестве аванса за долю наследства. А подал мне Грегуар то самое блюдо, которое вы отведали сегодня. Ни гарнира, ни салата… ничего! Он так и не научился больше ничего готовить, поскольку отец оставил ему четкие указания: ешь только это и пей родниковую воду. Но он застал меня в то время, когда я был наиболее уязвим. Меня покорила утонченность блюда, его насыщенный вкус и аромат, его способность возбудить аппетит даже у того, кто, как я в то время, склонен к самым меланхоличным размышлениям, и я попался в сети, словно голубь.

– Вы почти год ели одно это блюдо, не имея даже выбора вин, чтобы оттенить вкус? – в ошеломлении воскликнул я. – Без десерта? Только это?

– Но ведь это работает! – вскричал он. – Долгая жизнь моей тетки тому доказательство! Даже несмотря на то, что во время нацистской оккупации трудно было разыскать кое-какие важные пряности… Постойте! Может, ее конец приблизило не современное загрязнение. Может, всему виной отсутствие особых ингредиентов в те времена, когда нашу возлюбленную родину наводнили эти sales Boches[27]. Возможно, Грегуар скрыл их от нее, обманул беспомощную старушку, единственную, кто помог ему, когда он остался сиротой!

– А еще она приберегла весь эликсир для себя и спокойно смотрела, как умирает ее брат, его жена, их дети и все остальное семейство, в надежде унаследовать все. Так и вышло. А потом она потратила все свое состояние на еду, потому что только Грегуар мог сообщить ей, сколько стоят необходимые ингредиенты.

Барон уставился на меня с раскрытым ртом.

– Вы говорите так, будто это нечто само собой разумеющееся, – прошептал он.

Я небрежно махнул рукой.

– Если рецепт действует, то почему остальные люди ее поколения не дожили до наших дней?

– При Директории… – возразил он.

– Если бы они знали, что у них есть шанс обрести бессмертие, они бы, конечно, пустили в ход любые средства и подкупили бы кого следует, чтобы оказаться в безопасности. Только что вы сказали, что, если все это на самом деле правда, у вас впереди уйма времени. Почему же эта идея не пришла в голову вашим предкам? Потому что старая стерва все это от них скрыла – не так ли?

Уголки его губ опустились.

– Воистину жизнь – лишь подражание искусству. Я советовал вам рассматривать эту историю как сюжет для произведения и пока что не вижу ни одного изъяна в вашей логике.

– Несмотря на это, вы собираетесь подражать тому, кто посрамил не только вашу фамилию, но и весь свой народ и род человеческий? – Затушив сигару в ближайшей пепельнице, я залпом допил ликер. – Какой ужас! Это отвратительно! За долгие века мастера гастрономического искусства сотворили некое чудо. Они превратили то, что дикарям служило всего лишь источником энергии, в череду великолепных творений сродни произведениям искусства, сродни симфониям, пейзажам, скульптурам! Листать книгу вроде «Гастрономической энциклопедии Ларусс» – значит обнаружить подобие Гомера и Вергилия в цивилизованном мире. Это же гимн героям, которые обогащали жизнь, вместо того чтобы делать ее более суровой!

– Я тоже так думаю… – начал он.

Я перебил его:

– Так вы думали раньше, мне это прекрасно известно. Теперь вы не можете! Теперь вы добровольно сделались пленником, вынужденным валяться в ногах у тюремщика, чтобы получить хотя бы дневную порцию помоев. Если до такого вас довел всего один год, что же станет с вами через десять, пятьдесят, сто лет? Какую пользу принесет вам такая долгая жизнь? Вы намереваетесь изменить мир? Что останется от ваших планов десятилетия спустя, когда у вас на уме останется единственное помешательство?

Я видел, что он колеблется, поэтому продолжал атаковать.

– Только подумайте, от чего вы отказываетесь – от чего вы уже отказались, и все из-за слов наполовину слабоумного поваренка, настолько глупого, что отец даже не смог обучить его читать! Взять хотя бы этот ликер! – Я подлил себе еще и с преувеличенным наслаждением сделал глоток. – О, как сильно он напоминает о той восхитительной truite flambée au fenouil[28], которую подали перед ним, и о великолепной телятине, и о том салате, который, согласно вашим указаниям, следовало сбрызнуть совсем чуть-чуть, будто бы утренней росой…

Меня сложно назвать croyant[29], как выражаются французы. Но, если существуют души и ад, той ночью я, должно быть, спас одну из них от преисподней.

Зависть, проступившая на лице барона, придала мне уверенности. Воспользовавшись полученным преимуществом, я красноречиво описывал устрицы в соусе Берси, moules en brochette[30], омаров в белом вине – это лишь случайно выбранные примеры – и перечислял соответствующие хорошие вина. Я восхвалял перепелов, куропаток и рябчиков, вызывал к жизни видения овощей, подаваемых с ними: артишоки, кардон и сладкий корень, а также иные чудеса, которые дарует нам земля. Их я приправил столь восхитительно пряными соусами, что, готов поклясться, ощутил их аромат в комнате. Не забыл я, разумеется, и о божественных трюфелях, равно как и о cèpe[31], и faux mousseron[32], и о печеночном грибе, который вовсе не похож на печень, но стал в моем воображении прелюдией к главному блюду.

Тут я вошел в экстаз. За жарким и печеными блюдами, за пирогами, запеканками и паштетами последовал перечень сыров, превращающих прогулку по уличному рынку во Франции в поход по пещере Аладдина. Затем я упомянул фрукты всех возможных размеров, форм, цветов и вкусов: слива и гранат, айва и мушмула, ананас и нектарин. Вскользь я упомянул кое-какие десерты, например, profitroles, crêpes, tarte alsacienne…[33]

Если бы возникла необходимость, я готов был начать сначала; я охватил едва ли малую долю французской кухни, а ведь за пределами Европы лежали Китай и Индия, а также целый мир невероятных деликатесов. Но я воздержался, заметив вдруг, что одинокая блестящая капелька на щеке барона – вовсе не капля пота, а слеза.

Я выжидающе замолчал.

Наконец барон поднялся с видом человека, идущего на расстрел. Негнущимися пальцами он взял бокал с подноса около бутылки с ликером, наполнил его и, повернувшись ко мне, отвесил полупоклон.

– Mon ami[34], – официальным тоном произнес он, – я навеки у вас в долгу. Или, по крайней мере, до конца моей… моей естественной жизни.

Я опасался, что он воспримет напиток как лекарство или яд. Но он слегка помедлил, поднеся бокал к губам, сделал вдох, одобрительно кивнул и с улыбкой распробовал ликер.

Ну вот, совсем другое дело!

Сделав второй, более щедрый глоток, он снова занял свое место.

– Какое облегчение, – пробормотал он. – Несмотря ни на что, я могу оценить его. Я боялся, что у меня атрофировалось чувство вкуса, а пища, которой мне приходилось питаться, могла вызвать привыкание… Несомненно, второе может быть правдой, однако, если больше ничего не поможет, всегда есть способ лечения, называемый le dindon froid.

Проще говоря, резкий отказ от употребления чего-либо… Что бы я ни ставил барону в вину, силы воли ему было не занимать.

– Ах! – продолжал он. – В теории все, что вы сказали, я знал уже много месяцев тому назад. Вы настолько во многом правы, что от вашей проницательности мне становится стыдно. Могу ли я изменить мир? Ведь с самого детства мне внушали, что основное предназначение мира – обеспечивать меня удобствами, независимо от того, заработал я их или нет! Иногда мои глупые амбиции настолько забавляют меня, что я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться в голос. И все же… все же… Figurez-vous, mon vieux[35], каково это – постоянно слышать у себя в голове голос, нашептывающий: «А что если теперь блюдо, поддерживавшее твою тетушку двести лет, можно превратить в настоящий эликсир бессмертия?» Нельзя отрицать, что это удивительная смесь пищи и лекарства.

С этим я вынужден был согласиться.

– Видите, передо мной стоит ужасающая моральная дилемма, – сказал барон. Осушив стакан, он отставил его в сторону. – Думается мне, – прибавил он, – что у меня только что возникла еще одна: а вдруг нарушение указаний отца Грегуара о том, чтобы питаться исключительно приготовленной им едой, – это в некотором роде самоубийство? Но, к счастью, сейчас я чувствую себя лучше, поэтому оставим эту загадку на потом… О чем бишь я? Ах да, дилемма. Что станет с Грегуаром, если я разорву с ним связь? Погибнет ли он, лишившись работодателя, предоставляющего ему средства для приобретения необходимых ингредиентов, кухни, приборов и плиты, чтобы их готовить? Или же, словно наркоман, он пойдет на грабеж или даже убийство? Mon brave, mon ami, как же мне быть с Грегуаром?

Мой гастрономический панегирик как будто выпил из меня все соки и лишил дара речи. Может быть, их восстановит еще порция ликера. Я наполнил свой бокал.

– Между прочим, – сказал барон, копируя меня, – какое забавное совпадение! Еще в Ге-сюр-Сон я вспомнил… С вами все порядке?

– К-кажется… Да, – ответил я.

На мгновение передо мной встала неразрешимая, но, к счастью, незначительная проблема. Задумавшись о своем импровизированном гимне еде, я вдруг осознал, что восхвалял многое из того, чего на самом деле никогда не видел. Я не пробовал и половины того, что описывал с такой страстью, а что до вин, так держать их у себя в подвале мог позволить себе только миллионер!

Какое сильное влияние, должно быть, оказывает этот «Digestif du Tertre» на пустой желудок!

Придя в себя, я сказал:

– Прошу вас, продолжайте.

– Я хотел сказать, что, пока изучал бумаги Грегуара, которые мне удалось скопировать, я вспомнил, что хозяин ресторана «Тертр» говорил, будто его digestif создан по рецепту восемнадцатого века. Думая, что, раз у него имеется такой рецепт, он сможет помочь мне расшифровать кое-какие записи Грегуара-отца, я вернулся в ресторан – якобы за тем, чтобы приобрести бутылочку фирменного ликера. Я действительно купил вот эту самую бутылку. Поболтав с хозяином, я достал наиболее подходящие из шести приобретенных мною рецептов, чем привел хозяина в ужас. Едва взглянув на них, он заявил, что это копии рецепта, по которому делался его ликер, и попытался чуть ли не подкупить меня, чтобы не допустить попадания их в руки коммерческого производителя!

Усмехнувшись, барон осушил полбокала.

– Я упомянул об этом не столько потому, что это пример мелочности, свойственной многим занятым в торговле людям (хотя не лучше ли поделиться чем-то незаурядным, если можно создать его в достаточном количестве, чем держать это в тайне, чтобы всего несколько человек получали прибыль?), и даже не для того, чтобы продемонстрировать, как влияние поваров из моего семейного château, вероятно, сохранилось после провозглашения Республики. Нет! Я привожу это в доказательство того, что, если бы отец Грегуара не помешался на алхимии, он мог бы стать кулинарным первооткрывателем и стоять в одном ряду с Каремом и Брийя-Савареном[36] или даже превзойти их! Как печально, что его гений служил другим задачам, а его сын… Что ж!

– И все же… – проговорил я.

– И все же… – тяжело вздохнув, повторил он.

И в этот момент меня в первый и последний раз посетило истинное вдохновение.

А может быть, благодарить стоит digestif, как подумал я позднее.

Так или иначе, следующим вечером мы поужинали в «Тур Даржан». И, не считая того, что барон перебрал с выпивкой, и последовавшего за этим похмелья, он полностью пришел в себя и вовсе не возражал против моего плана.

После всего этого я несколько сожалею лишь об одном, а именно: теперь у меня значительно меньше времени на творчество. С другой стороны, я больше не ощущаю сильного финансового давления, обязывающего меня на скорую руку набросать какое-нибудь сочинение, лишь бы в этом месяце оплатить счета. О моих рутинных расходах великолепно заботятся мои вклады в концерн «Здоровое питание «Евробрита», чью продукцию мы часто покупаем и можем рекомендовать.

Как мы поступили с Грегуаром?

Ах, в этом суть моего вдохновения. Видите ли, барон кое-что упустил: несмотря на мои преувеличенные оскорбления, дураком Грегуар вовсе не был. И не мог быть. Я убедился в этом, как только заглянул в кухню, где он трудился, и обнаружил в ней электрическую печь и отдельную высокоуровневую духовку со стеклянной дверцей. Это вам не открытый огонь в кухне родового château. Несколько минут расспросов, и он раскрылся, как мидия на горячей сковородке, как будто раньше его никогда не спрашивали о том единственном деле, в котором он действительно разбирался: кухонном оборудовании. Неудивительно, если учесть характер его прошлой работодательницы, каким я его себе представлял.

Выяснилось, что он работал на чугунных плитах, которые топились углем, на газу, даже на плитах с газовыми баллонами и керосином, а в тяжелые времена вернулся к дровам. Кажется, однажды он спалил какую-то мебель, но в этом он не признался.

Что ж, принимая во внимание его огромный опыт работы с различным кухонным оборудованием, не думал ли он, что пришла пора встать во главе действительно огромной кухни и обзавестись подчиненными? Более того, заметил я, мы могли бы дать вам титул!

Его угрюмость испарилась в мгновение ока. Вот она, амбициозная мечта, которую он лелеял все свои двести лет: чтобы к нему обращались с почтением. Воистину дитя дореволюционных лет! Это, конечно, не тот титул, который люди носили тогда, но опыт работы с многочисленными приборами помог ему понять, что в мире произошли определенные перемены.

И теперь, в помещении, превосходящем размерами главную залу château, заполненном огромными чанами и бойлерами из нержавеющей стали, куда необходимые ингредиенты доставляются грузовиками – оптом гораздо дешевле, – правит бал Грегуар, обладатель титула Contrôleur du Service de Surveillance Qualitative[37], и все, даже барон, называют его Maître.

Еще до того, как он начал бриться, он запомнил, что ни с кем, кроме хозяина, не должен обсуждать свою долгую жизнь, посему в этом плане проблем не возникло. В большом городе он поначалу держался неловко, но это отнесли на счет его долгого пребывания в глуши, в крохотной деревушке возле Ге. Рано или поздно кто-нибудь непременно заметит, что, питаясь одним и тем же, он внешне не стареет.

Но это определенно пойдет на пользу продажам.