Ничего.

Альфьери оптимистично подождал секунд пятнадцать, но его надежды постепенно таяли. Затем он взял свою вторую, самую лучшую волшебную палочку (из слоновой кости и эбенового дерева) и избил ею ученика. Не то чтобы юного Монастикуса можно было хоть в какой-то степени справедливо обвинить в неудаче, но Альфьери нужно было как-то выплеснуть раздражение.

В перерывах между ударами и криками юноши он осмотрел пентакль на случай, если там что-то осталось, но пространство между дымящимися лампами упрямо пустовало. Наконец он позволил ученику вывернуться.

– В крови летучей мыши явные примеси, готов поклясться, – прорычал он.

Он заметил, что Монастикус хнычет не так искренне, как следовало бы, и маячившее над ним мрачное облако вдруг приобрело фиолетовый оттенок грозовой тучи. Вряд ли мальчишка испортил ингредиенты – честно говоря, Альфьери слишком низко оценивал его интеллект, хотя, если бы он смог принять это объяснение, оно успокоило бы его уязвленное эго. Как ужасно, что человек, известный своим волшебством на полстраны, не в состоянии наколдовать даже маленького огненного демона.

А если эта полоса неудач продолжится, ему придется отвечать перед самим Монастикусом-старшим. В лучшем случае его окунут в воду и выгонят из города. В худшем…

Кровь застыла в жилах Альфьери, и он быстро переключился на другие мысли. Вот отослать бы куда-нибудь мальчишку, и тогда у него будет возможность экспериментировать так, чтобы никто не узнал, что он только пытается…

В голове созрело очевидное решение. Оно имело дополнительное преимущество, поскольку позволяло скинуть часть вины на старика Гаргрина. Альфьери промчался по комнате, охваченный первоклассной яростью (чтобы запугать юного Монастикуса, который не просто демонстрировал прямо-таки неприличное отсутствие веры в своего наставника, но и которого Альфьери проницательно подозревал в том, что он докладывает обо всех этих провалах отцу), и схватил перо с подставки. Поразмыслив, он зарядил его совиной кровью. Сразу ясно, что он настроен серьезно! Чем больше мишуры и пыли в глаза, тем лучше; его репутация окончательно пострадает, если кто-нибудь заподозрит, что виноваты вовсе не используемые им ингредиенты, а он сам, – более того, он прекрасно об этом осведомлен.

«Мастеру Гаргрину, самоназванному поставщику магических средств, – начал он. – …Я вынужден назвать тебя данным званием, ибо ты сам зовешься так и так тебя опрометчиво называют другие. Однако знай, что я, Альфьери, бывший студент Университета Алкала, никогда еще не находил такого количества брака в чьем-либо товаре. Ты безрассудно заявил, что, коли мне не понравятся твои товары, ты возместишь мне сумму, кою я на них потратил, значит, теперь ты должен мне серебряный грош, что я заплатил за твой флакон крови летучей мыши. Коли ты посмеешь провести меня, я обращу тебя рогатой, бородавчатой жабой.

АЛЬФЬЕРИ».

– Монастикус! – прибавил он вслух, вчетверо сложив пергамент и запечатав его черным воском и своей Сулеймановой печатью. – Сходи к мастеру Гаргрину и передай ему мое послание без наилучших пожеланий. Дождись, пока он вернет тебе мой серебряный грош. И возвращайся как можно скорее, иначе я снова побью тебя. Прочь!

Схватив письмо, Монастикус поспешил удалиться. Едва за ним захлопнулась дверь, Альфьери с глубоким вздохом рухнул на ближайший стул. Как его только угораздило влипнуть в такую передрягу? Теперь вот приходилось изливать гнев на старика Гаргрина, а ведь он этого совсем не хотел – старик на деле был неплохим парнем, по крайней мере насколько можно ожидать этого от человека, чья жизнь сводилась к тому, чтобы вставать бог знает во сколько и впотьмах собирать фенхель, при свете луны ловить летучих мышей или прокрадываться в церковь, чтобы добыть чей-нибудь прах.

Он вспомнил день, когда впервые прибыл в этот город. Тогда он был всего лишь счастливым и здоровым коровьим лекарем. Между прочим, на стене до сих пор висел кожаный мешок, где хранились пучки трав для лечения коров. Альфьери с любовью посмотрел на него. Эти травы хотя бы делали свое дело, как он выяснил методом проб и ошибок.

И все же в некотором смысле именно они привели к его падению. Будь проклят день, когда он прибыл в эти края и вылечил единственную телку госпожи Уокер от крупа. Если бы не эта настырная старая кошелка, возможно, его никогда бы не вынудили заняться чародейством.

Теперь, оглядываясь назад, он понимал, насколько все ясно! И каким глупым все это казалось тогда. Начать с того, что госпожа Уокер принялась ходить по городу и рассказывать всем, кто готов был слушать, что он снял проклятие с больной скотины, а поскольку в городе уже имелось штатное количество ведьм – а именно, одна, старуха Камфри, – то все, кроме Альфьери, сочли, что вызов брошен.

Ну и битва! Он не предпринял ни единого проклятого – ну, или про́клятого – действия. Услышав слухи, госпожа Камфри поклялась уничтожить самозванца. Поскольку никому и в голову не пришло сообщить Альфьери, что его проклинают, ни одно из ее заклятий не возымело ни малейшего эффекта. К тому же старая карга вскоре подхватила коклюш и померла от него.

Естественно, после этого его репутация выросла. Поди найди город, где живет чародей, умеющий убивать с помощью магии, а вот деревни кишат второсортными ведьмами, способными заставить молоко прокиснуть или ручей пересохнуть летом. Местные церковники, конечно, тут же обратились против него, и, знай он, что его ждет, он бы с радостью позволил им выгнать себя из города. Горожане были против того, чтобы сжечь его на костре. Слишком многие недолюбливали госпожу Камфри.

Его поразила одна мысль. Если бы он только встретил ведьму, когда та колдовала в полночь, стоя голой на перекрестке, он мог бы отнести ее в теплую постель и спасти от сгубившей ее болезни.

Но потом его, разумеется, взял под крыло старик Монастикус, что его и сгубило. В то время, когда его преследовал викарий, это казалось очень разумной политикой. Мало того, что Монастикус – богатейший купец в десяти округах; поговаривали также, что свое имя он получил, будучи незаконнорожденным сыном священника, а еще – что он сам увлекался темными искусствами. Такого человека не стоит оскорблять. Альфьери наплел, что он успешно практикующий маг, и Монастикус, почуявший легкую добычу, организовал ему службу – даже пристроил ему в ученики собственного сына. Альфьери подозревал, что сделано это было затем, чтобы, так сказать, не выпускать дело из рук, и ученик, когда достигнет необходимого уровня мастерства, должен был заменить собой наставника.

Альфьери, не стесняясь в выражениях, проклинал собственный лживый язык, используя слова, которые, если верить книгам, должны были заставить весь город исчезнуть в раскатах грома. Ничего подобного не случилось. Книги! Больше он им не верил. Он убедил старика купить для него полную библиотеку книг по чародейству, сославшись на то, что раньше у него был нерадивый ученик, который в его отсутствие вызвал огненного демона и потерял над ним управление. В книгах содержалось множество рецептов, но ни один из них не работал!

Он бросил взгляд на полку. Симон Волхв – ах! Михаил Пселл – тьфу! Гермес Трисмегист – чушь!

Лжецы, все до последнего.

И все же… ну, может, он так долго пытался соответствовать собственной воображаемой квалификации, что сам начал в нее верить, но, черт подери, должна же в этом деле быть хоть какая-то правда! В Вюрттемберге вроде был один тип… Фостер? Нет, Фауст. По всем статьям, очень успешный. Вино из столов и все такое. С другой стороны, он-то был настоящим чародеем; небось, немало усилий приложил, прежде чем у него все получилось. Он-то был не просто бродячим коровьим лекарем, у которого нет ничего, кроме острого языка да удачи, в основном дурной.

Что ж, наверное, стоит еще попрактиковаться, решил Альфьери. Ему уж точно следовало побольше этим заниматься! В конце концов, даже если Гаргрин пытался подсунуть ему некачественную кровь летучей мыши – а такое вполне возможно, ведь он поставлял ингредиенты многим настоящим чародеям, – сам он здорово напортачил с именем Элевстис в последнем заклинании.

Элевстис. Элевстис. Вроде бы правильно произнес. Может, если выговаривать четче, на сей раз у него получится.

Он взял свою лучшую волшебную палочку (золотую с серебряными кончиками) и аккуратно расположился у границы пентаграммы. Бросая частые взгляды на раскрытую рядом с ним книгу, перезарядил лампы, сжег очередное красное петушиное перо, рассыпал на жаровне еще немного сухих трав и начал:

– In nomine Belphegoris, conjuro te…[13]

В центре пентаграммы неожиданно вспыхнул свет. Появилась фигура и изумленно осмотрелась по сторонам.

В поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться, Альфьери протянул ослабевшую руку, нашел рядом с собой стол и тяжело привалился к нему. Все пошло не так! Он даже до Элевстиса еще не дошел. И все же – прищурившись, он вгляделся в сумрак – он что-то вызвал. И пусть это не то, на что он рассчитывал, это все же подлинный, чистой воды демон, вне всякого сомнения. Ничем иным это быть не могло!

С напускной уверенностью, которой на самом деле он не чувствовал, Альфьери вызывающе бросил:

– Внемли, демон! Повелеваю тебе исполнить мою волю!

Поток слов, в ответ вырвавшийся у демона, был совершенно непонятен, и Альфьери понурился. Если ему не повезло вызвать одно из этих аравийских созданий, упомянутых Альхазредом, – джинна, – то проку не будет никакого. Латынь он знал плохо, а арабский – вообще отвратительно.

Он предпринял новую осторожную попытку.

– Кто ты? – требовательно спросил он. – Назовись!

В дрожащем свете ламп трудно было как следует разглядеть внешность демона, но, сосредоточившись, Альфьери различил нечто величиной приблизительно с человека – возможно, чуть выше среднего роста, – без хвоста, рогов, даже без пламени, извергающегося из пасти. Определенно второсортная манифестация. Его первый успех все сильнее напоминал провал. Хуже всего – он был один, и некому было засвидетельствовать его триумф.

Однако что-то нечеловеческое в этом наваждении явно было. Альфьери упорно заговорил в третий раз:

– In nomine Belphegoris, Adonis, Osiris, Lamachthani…[14]

Он осекся и вдруг ощутил переполнявшую его смесь восторга и ужаса. Демон вытянул руку, пальцами зажег огонь, поднес его к чему-то, что держал во рту, и теперь выдыхал дым! Альфьери придушенно выдохнул и покрепче ухватился за край стола.

Медленно осмотрев помещение, демон вдруг как будто принял решение. Он заговорил вслух, и раскаты его голоса эхом отдавались от всех четырех стен. Акцент его казался странным, но, может быть, он пришел из той области преисподней, где занимались не теми душами, что говорят на современном английском языке.

– Какое потрясающее событие! – изрек демон. – Он почти идеально все расставил. Пять источников инфракрасного излучения… Молярные вибрации, наверное, создаются путем прочтения заклинания. Может, отсюда и берут начало легенды о призраках и бесах. Эй, ты!

Альфьери подскочил чуть ли не до потолка.

– Д-да? – дрожа, пролепетал он.

– Ты чародей или колдун… или кто?

– Я чародей, – ответил Альфьери, твердо взяв в кулак остатки храбрости. Надеясь хоть немного впечатлить демона, он добавил: – Я бывший студент Университета Алкала, и я повелеваю тебе служить мне.

Не обратив внимания на последние слова, демон продолжал изучать комнату.

– Какое потрясающее событие, – задумчиво повторил он. – Интересно, может, повезло встретить кого-нибудь из настоящих знаменитостей. Ты, случайно, не Фауст? – спросил он.

– Нет, – признался Альфьери и назвал свое имя.

– Не слыхал о тебе, – отмахнулся демон. – Кстати, меня зовут Ал Снид.

Альфьери почувствовал, что окончательно утрачивает контроль над ситуацией, и ухватился за единственное понятное ему утверждение.

– Ты часом не из Аравии, Аль-Снид? – поинтересовался он.

– Все ясно! Уровень культуры слишком низок, чтобы принять путешествия во времени, – резюмировал Снид. – Нет, я из Лондона. Послушай, этот разговор нам ничего не даст. Я бы с радостью задержался и поболтал с тобой, но я хочу посмотреть на высадку Юлия Цезаря в Британии в пятьдесят пятом году до Рождества Христова, а время уже на исходе. Ты уж меня прости.

Он начал что-то делать с прибором, висевшим у него на поясе. Хотя Альфьери нелегко было понять смысл сказанного, он все же догадался, что вот-вот лишится своего первого, самого что ни на есть настоящего демона, поэтому тут же схватил книгу заклинаний и начал по новой:

– Conjuro te…

Демон поднял голову.

– Ах так, – со злостью сказал он. – Вот оно что. Совпадение это или нет, но у тебя тут совершенно непреодолимый темпоральный барьер. Я не могу двигаться ни вперед, ни назад, пока ты не погасишь лампы. Сделай это, пожалуйста.

– Ни за что! – победно провозгласил Альфьери. – Ты первый истинный демон, которого я вызвал, и я не отпущу тебя, доколе не продемонстрирую своему покровителю в доказательство моих способностей, иначе меня ждет четвертование и костер.

Снид расслышал в его голосе нотку отчаяния.

– Что ж, наверное, проведать старика Юлия может и кто-нибудь другой. Если подумать, ждал же он меня две тысячи сто лет. У тебя, судя по всему, неприятности.

– Воистину, – признал Альфьери.

А затем, толком не поняв, как это произошло, выложил ему всю историю своего чародейства.

Снид выслушал его с выражением сочувствия на лице. В конце рассказа он прищелкнул языком.

– Посмотрим-ка, правильно ли я понял, – сказал он. – Ты так заврался, что теперь все считают тебя чародеем, способным вызывать демонов и создавать золото из ничего и все такое. Ты…

– Но ведь я и в самом деле могу вызывать демонов, – опомнившись, уточнил Альфьери. – Разве ты сам не попал в мои сети?

Нахмурившись, Снид опять посмотрел на измеритель времени.

– Да, меня ты поймал, не так ли? – согласился он. – И все же… хоть я и не демон, не хочу до конца жизни пытаться объяснить тебе понятия четвертого измерения и перемещения массы во времени. Даже если бы мне удалось все это до тебя донести, это могло бы запутать временную линию. Меня интересует только возможность выбраться отсюда. Давай заключим сделку?

– А? – Альфьери все больше убеждался, что единичный успех не сделает из него чудодея.

– Я имею в виду, – терпеливо объяснил Снид, – есть ли нечто, что я мог бы дать тебе в обмен на свободу?

До Альфьери доходило медленно, но, уцепившись за идею, он уже не отпускал ее.

– У тебя имеются сверхъестественные силы? Можешь ли ты исполнить мои желания?

– Гммм… – задумался Снид. – Допустим, могу, хоть и не без ограничений. Могу исполнить одно-два небольших желания. Слишком сильно изменять историю не стану, но на мелкие изменения согласен. Насколько я понимаю, старик Монастикус – из-за которого ты изначально влип – все это затеял строго корысти ради. Хочет по-быстрому получить прибыль. Навар!

– Верно глаголешь, – вздохнул Альфьери.

Снид вытащил блокнот и карандаш и затоптал сигарету.

– Есть у тебя стол, чтобы я мог произвести кое-какие расчеты? – спросил он.

– Не покидай пентакля! – велел Альфьери, вдруг припомнив истории о печальной судьбе чародеев, совершивших подобную ошибку.

– Я изолирован, – весело ответил Снид. – Темпоральное поле в землю не уйдет.

Перешагнув через начертанные мелом линии, он положил блокнот на стол рядом с Альфьери. Тот зажмурился, ожидая, что дом вот-вот исчезнет. Когда он, наконец, решил, что этого не произойдет, он медленно, осторожно открыл глаза. При этом они становились все шире и шире, пока ему не начало казаться, что они вот-вот вылезут из орбит. Снид работал над сложным уравнением с помощью линейки и карты, отображавшей три тысячи лет истории.

Наконец он обернулся с победоносным видом.

– Три с четвертью килограмма золота тебе хватит? – спросил он. – Столько я могу тебе дать, вызвав нарушение не более чем субтретьего уровня во временной линии.

Альфьери ухватился за ключевое слово.

– Ты можешь дать мне золото? – спросил он. – Монастикус голову потеряет от счастья при виде доброго червонного золота.

– Ладно, – кивнул Снид. – У тебя есть что-нибудь, не представляющее особенной ценности? Желательно что-нибудь массивное – трансмутацию довольно трудно произвести на большом расстоянии с помощью портативного оборудования. О, вот это подойдет! – Он указал на небольшой железный котел. – Тебе он очень нужен?

Онемев, Альфьери покачал головой.

Снид отцепил от пояса небольшой предмет и нажал на его кончик, который тут же вспыхнул чистым белым светом.

– Отойди, – бросил Снид через плечо. – Можно обжечься.

Он опустил на глаза темные очки и начал водить лучом по котлу.

Альфьери не нужно было повторять дважды. Сейчас ему сильнее всего хотелось оказаться как можно дальше от дома.

Напевая что-то себе под нос, Снид продолжал действовать. Омываемый лучом света тусклый черный металл котла начал постепенно желтеть. Десять минут спустя Снид повернулся к Альфьери.

– Химически чистое и совершенно натуральное золото, – весело сообщил он. – Лучше и в Эльдорадо не сыщешь. Тут даже немного больше, чем три кило с четвертью, но, думаю, это все еще безопасно.

Альфьери с опаской протянул руку и дотронулся до котла. Его глаза подернулись пеленой восхищения.

– Ну а теперь, – строго сказал Снид, – задуешь ты наконец свои лампы или мне превратить тебя в бородавочника?

Угроза прозвучала глупо, но Альфьери только что стал свидетелем невозможного и не желал почувствовать это на собственной шкуре. Дрожа, он потянулся за крючком для чистки лампы. Как жаль, что его успеха никто не видел. Впрочем, золото-то у него есть.

Лампа погасла с легким хлопком, и в оставленную немедленно испарившимся демоном пустоту со свистом устремился воздух.

Альфьери рухнул на стул и с искренним облегчением вздохнул. Вот и конец! И он на удивление дешево отделался. Демон даже не затребовал в уплату его душу.

Тут же в голову пришла отрезвляющая мысль. Возможно, в следующий раз ему повезет меньше. В следующий раз…

Он вдруг принял решение. Можно оставить себе часть золота на личные нужды. А с помощью оставшегося он докажет Монастикусу, что он не шарлатан. Воспользовавшись первоначальным удивлением старика, он за пару дней сбежит за тридевять земель. И не будет никакого следующего раза.

Поднявшись, Альфьери уверенным шагом подошел к книжной полке.

Раздался грохот, заскрипели дверные петли. Дверь распахнулась. В комнату вошел Монастикус-младший и с порога громко заявил:

– Мастер Гаргрин говорит, госпожа Камфри на его кровь летучих мышей никогда не жаловалась и денег он возвращать не намерен. Прошу, позвольте мне набрать трав, дабы обратить его в жа… О! – Последнее слово потонуло во вздохе изумления, когда он увидел на полу горшок из чистого золота. – Учитель, что это? – спросил он.

– Более я тебе не учитель, – с гордостью сказал Альфьери. – Я выполнил условия договора с твоим батюшкой. Я сотворил для него золото. И теперь вернусь к давнему своему делу: буду, как прежде, исцелять коров.

Бросив ворох пергамента на тлеющие угли в жаровне, он повернулся к Монастикусу.

– Внемли, юноша! – сказал он. – Да не введет тебя сие золото во искушение. Избегай чародейства: опасное это ремесло, и будущего у него нет.