Мне позвонила Марина, и я узнал, что дядю Володю положили в больницу. Он упал в обморок прямо в метро. Я ожидал, что-то в таком роде должно было произойти. Все равно прозвучало неожиданно. Мне стало его жалко, потому что подозревать можно было все что угодно вплоть до рака. Марина плакала и не знала, где его искать в этой Боткинской больнице, там 19 корпусов. Я вызвался пойти с ней и отыскать дядю Володю. Мы уговорились встретиться завтра в пять часов у ворот.

Городская природа производила на меня впечатление пожившего, потасканного, не вполне здорового человека всегда, но осенью особенно. В воздухе – пыль, на дороге – грязь.

Предварительно я все-таки дозвонился до отделения, в котором лежал дядя Володя, и поговорил с ординатором. Тот сказал:

– Вы же, наверно, знаете, у больного цирроз печени.

– Нет, – сказал я.

– Кто вы ему? Родственник?

– Нет, – сказал я.

– А есть у него родственники в Москве?

– Жена. – сказал я. – Хотя они не расписаны.

– Значит, она ему не жена. – сказал дотошный ординатор.

– Есть кто-нибудь, отец, мать, братья?

– Есть много женщин – и все они ему – отец, мать, братья, сестры и даже племянницы, – честно ответил я.

– Вы мне голову не морочьте! – рассердился голос врача. – Меня ждут больные. Если хотите, приезжайте, навестите его. Воду минеральную надо привезти больному, мясной бульон. Он лежит в семнадцатом отделении. Передачи с 5 до 7 ежедневно кроме воскресенья. До свидания.

– До свиданья, спасибо, доктор, – сказал я. Хотя я до сих пор подозреваю, что со мной говорил медбрат, а не врач, Ну да не все ли равно. Медицинский брат тоже мне не брат и даже не племянник.

Встретились мы с Мариной у ворот больницы и сразу прошли к семнадцатому корпусу. На территории стояла тишина. Можно сказать, мы окунулись в тишину. И даже далекие гудки и движение машин за оградой на улице только оттеняло осеннюю тишину. Всюду – неслышное падение листьев с высоты

Здесь был сразу – особый отдельный мир. И в нем был свой раз навсегда заведенный порядок, и все человеческое подчинялось и существовало в этом распорядке, таком радикальном, будто ничего другого не существовало. В городе много таких отдельных миров, по сути каждое учреждение, производство, квартира – такой особый мир. И каждый из нас существует сразу в двух-трех мирах, в течение суток непринужденно переходя от одного к другому – и везде он разный, то есть соответственный. Просто мы привыкли.

Справившись в регистратуре, мы поднялись на третий этаж по слишком широкой лестнице (вообще здание было построено в пятидесятые, когда строили все несколько больше самого человека и в классическом лепном стиле, чтобы ощущал свое ничтожество и могущество империи), тем больше сейчас чувствовалось запустение и упадок во всем. На площадках перед огромными окнами стояли и сидели больные в синих жеваных халатах и посетители.

На площадке третьего этажа мы увидели дядю Володю. У него уже была посетительница – юная девушка, с которой при нашем появлении он поспешно попрощался: «Чао!». Она сбежала вниз, даже не глянув на нас.

– Племянница, – привычно соврал дядя Володя. – Не моя, главного врача, – поправился он. – Минеральную воду принесла.

На подоконнике стоял объемистый пластиковый пакет. Я думаю, мы не были первыми. При всем при том нельзя было не заметить, дядя Володя здорово похудел и осунулся. Он был в грязных джинсах и вислой кофте, тоже утратившей цвет. Он имел жалкий вид.

После первых поцелуев Марина стала хлопотать и обживать здесь дядю Володю. Она принесла ему сменку. Дядя Володя сходил в палату и вынес целую сумку черного белья и одежды постирать. По-моему, он как-то ожил с приходом Марины.

– Главный врач настаивает, чтобы я продолжил лечение. Они тут меня на самом новейшем оборудовании обследуют. Не меньше месяца, говорит, Да я уже почти здоров, не выписывают. Водочки принесли, надеюсь? Не может быть! Спасибо, моя драгоценная цыганочка! Хочу под твой шатер, в Малаховку хочу. Говорят, ничего серьезного. И не выписывают. Но если ничего серьезного, я могу сам выписаться. Через неделю. Говорят, что не отвечают, да они и так запретить не могут, я ведь француз. Уеду в Париж, там обследуют. Запомни, Мариночка, в случае чего возьмешь меня. Просто подпишусь, что претензий не имею.

Дядя Володя был здорово напуган и старался это скрыть. Поэтому вступил сам с собой в торопливый диалог.

– Меня и просвечивали и на узи…

– Я уж забеспокоился…

– Немного печень увеличена, а так ничего…

– Ничего не находят…

– Профессор даже удивляется…

– Диагноз даже поставить нельзя…

– Ничего нет…

– Но говорит, надо оперировать…

– Я им говорю: зачем же здесь, если можно в Париже?

– Говорят, здесь не хуже…

– Но ведь профессор ничего не нашел… можно и подождать…

– И анализ желудочный тоже – неприятная штука…

– А я и не знал, что глотать кишку надо…

– Оперировать, вообще-то я не против…

– Как, по-вашему, я выгляжу?

– Говорят, даже улучшение…

– Смотрю, ты и бульон принесла…

– Оперировать так оперировать, можно и подождать…

– Вот что я решил: если ничего нет…

– И кормят нормально, мне хватает…

– Приготовь к понедельнику рубашку, Мариночка, и джинсы постирай. Заезжай за мной, в Малаховку уедем…

– Они ведь не имеют права…

– Интересно, главное ничего не находят…

И все в таком роде, думай что хочешь. Врунишка.

По тому, как стрельнула глазом спешившая мимо в белом халатике и слышавшая последнюю фразу, я понял, и тут дядя Володя нашел очередную любовь. Вообще во время нашего посещения на площадке возникали поочередно: брюнетка с высокой грудью из соседней палаты в своем халатике, шелковом в цветах, симпатичная врач среднего возраста, которая постояла, посмотрела на Марину и внезапно поспешно простучала каблучками вниз по лестнице в регистратуру, и юная сестричка – несколько раз медленно проходила, чтобы слышать, о чем говорят.

Не знаю, сколько осталось дяде Володе при его опасной худобе, будут ли оперировать и выйдет ли он отсюда, но было ясно, что и здесь, близко к самому краю жизни, женская любовь окружала и сопровождала его даже на операционный стол.

Мы уходили. Марина плакала. Володя махал нам вслед из окна. Ему предстояла серьезная операция, было ясно. Листья полетели нам вслед. Задул ветер и нарушил тишину.