Всеволод Некрасов нашел себя рано и сам. И все сделал сам: и свою поэтику, и критику, и филологию. Недаром обучался в педагогическом. Сам ученик и сам педагог. Так что ни в коей мере он не был учеником Евгения Кропивницкого. А ездил в Лианозово и в Долгопрудный, потому что подружился и стал всем близким человеком. Всю жизнь принципиален и держится единого стиля, как и его поэзия.

Стихи его помню почему-то напечатанными на машинке в рукописном первом самиздатском журнале «Синтаксис», который в 1959 году издал Алик Гинзбург, за что и пострадал, – посадили. В первом номере были напечатаны все мы – лианозовцы. Помню, было у меня номера 3 или 4, но все я почему-то подарил Роману Каплану, который вскоре эмигрировал в Америку.

Стихи Некрасова ходили в московских литературных кругах уже давно – на машинке. С начала 70‐х их можно было видеть и на выставках московских нонконформистов. Художник Эрик Булатов использовал стихи своего друга-поэта в некоторых картинах. Например, большими белыми буквами уходящее в голубое облачное взволнованное небо – ЖИВУ, с другой стороны такое же – ВИЖУ.

Наша общая приятельница симпатичнейшая Наталия Ивановна Столярова, бывшая в то время секретарем Эренбурга, от всей души хотела нам помочь и показала мэтру наши стихи. Ведь с его подачи начал свой путь, как тогда говорили, поэт Борис Слуцкий. И вот, читая стихи Севы Некрасова, Илья Григорьевич видит такую эпиграмму:

Не в бровь, а в глаз. Все было для нас кончено, не начавшись. Мэтр сильно рассердился на правду.