С Андреем Сергеевым я познакомился тогда же – в середине 50‐х, когда впервые поднялся в «мансарду» Галки Андреевой. Стриженный ежиком, в очках, похожий на Тынянова и Тютчева вместе взятых, он произвел на меня сильное впечатление. Даже без очков он выглядел, как «очкарик». Андрей читал мне стихи – свои и чужие. Но потрясен я был его переводом «Баллады об уховертке» из Джойса. «Это повесть о гнусном жирном, о деянии подзаборном… И о том, как осмеян порок – нос между ног» и т. д. Для меня эти стихи явились еще одним толчком в направлении моих «Голосов». Я увидел, что можно писать, свободно сочетая образы – сдвигами. Я услышал эту шутовскую интонацию, главное, современную и своевременную для меня. Еще хотелось бы упомянуть: несмотря на то что Андрей Сергеев довольно рано стал печатать свои стихотворные переводы, эта баллада долго не могла попасть в печать, думаю, по своей особенной новизне и вольности.

Я не знал, что на мансарде к тому времени уже читали и заучивали обэриутов. Их приносил Леня Чертков из библиотеки, бисерным почерком записанных на обороте библиотечных требований. Я не знал, что Андрей Сергеев ходит к одиноко живущему Заболоцкому и приносит ему его ранние варианты, например поэмы «Торжество земледелия», которые автор с удовольствием перечитывал, но тут же прятал в ящик стола и запирал на ключ. Но я чувствовал, что этот не по возрасту солидный крепыш обладает новой для меня информацией. И невольно испытывал к нему уважение. Вообще в этой группе все были ходячие самиздаты и декламировали на ходу, поскольку в Москве мы все тогда ходили по улицам и бульварам и читали стихи.