Я – Сапгир Генрих Вениаминович, родился 20 ноября 1928 года в городе Бийске Алтайского края.
Писатель, член Русского ПЕН-клуба, Союза российских писателей, Союза кинематографистов России, член УНИМА.
Мои родители: отец Сапгир Бениамин Фавышевич – обрусевший еврей из Витебска, называли его все Владимир Павлович, сапожник, коммерсант. Мама – Беленькая Малка Вульфовна, соответственно – Мария Владимировна, белошвейка, мать семейства – оттуда же. По матери мы родственники Марка Шагала, как она говорила.
Семейное воспитание не имело никакого значения для меня, потому что его не было. Рано во время войны я остался один в Москве.
С 15 лет меня воспитывал и образовывал мой духовный Учитель Евгений Леонидович Кропивницкий. Люблю русскую поэзию, живопись и музыку. Прозу Льва Толстого, Чехова особенно. Недолюбливаю в основном советское в искусстве. Из-за фальши. К постсоветскому равнодушен. Философию читаю и почитаю русскую начала века и восточную: дао, дзен.
Верю в Бога. Принимаю все религии. Все люди в конце концов будут прощены и спасутся. Потому что Бог – не генерал и не начальник. Сам я – христианин и православный, то есть крещеный. Не дай Бог, если современная государственная чиновная церковь будет играть какую-нибудь роль в будущем России кроме декоративной. И верю, Бог не попустит.
Никакого образования, кроме Платоновской академии моего духовного Учителя и самообразования в дальнейшем, слава Богу, не получил. С детства хотел быть писателем.
В 1959 году были опубликованы мои переводы из эстонских поэтов в книге «Эстонские поэты XIX века», «Библиотека поэта», большая серия. Это была моя первая публикация. В том же году Алик Гинзбург выпустил первый русский самиздат «Синтаксис» № 1, в котором были напечатаны мои стихи из книги «Голоса», которую я и считаю наиболее удачной. Еще были у меня находки, например книга «Дети в саду», «Сонеты на рубашках». Неудачное стараюсь уничтожать. Наиболее неудачными считаю многие сценарии мультфильмов и пьесы для детей, но это массовая культура и просто ремесло для меня.
Самое важное для меня событие – моя жена Людмила Родовская, с которой я знаком 36 лет, а женаты мы – 18, и две случившихся со мной любви: в раннем юношеском возрасте и на склоне жизни.
Все многообразие в творчестве, которое отмечают у меня критики, все сливается для меня в единое – божественная игра материи с пустотой, если кратко.
Как понятно из предыдущего, ни в какой партии и движении я не состою. Я – крайний индивидуалист. Люблю свободу. В общественном смысле я – либерал. И хотелось бы для России, чтобы ее законы были гуманны и непоколебимы. Много претензий к власти было и есть. Считал всегда, что правят худшие из нас. Люблю человека с его драгоценной жизнью, но не людей с их глупостью и азартом.
Двадцатый век для России был веком социальных заблуждений и трагедий на основе ложно понятого мессианства и – веком пробуждения и расцвета отдельных личностей. Если не будет понимания, что надо унизиться, чтобы возвыситься, в какой-то мере стать, как все, то возможно повторение трагедии, только в общемировом масштабе. Надеюсь, что русский народ – не самоубийца, а русский человек в конечном счете разумен.
В общем, оценка негативная, но XIX век нес в себе семена двадцатого. Все эти революции, войны, перестройки, распады, надеюсь, надоели российскому человеку до тошноты. Или он еще этого хочет? Пожалел бы внуков своих и правнуков.
Не хочется мне называть имена тех, кто и так всем известен, но обязательно будет забыт скоро, такова жизнь, или так – останется одно имя, неизвестно откуда залетело. Можно и теперь спросить на улице какого-нибудь подростка и послушать, что он ответит.
Начало века, двадцатые и шестидесятые годы дали три популяции даровитейших людей в искусстве. И в России, и за ее пределами, я говорю о русских художниках. И кажется, до конца века нового всплеска не наблюдается. Советская литература – для начальников и чиновников – людей по большей части ограниченных, не сильно грамотных и подозрительных. А остальные кушали, что дают, главное, что-то находили в этом. И Твардовский, и Трифонов, и Паустовский – это на безрыбьи исключения.
Главное, русская интеллигенция была в этом веке, хоть и судьба незавидная. И, надеюсь, будет в следующем, иначе слишком неуютно будет среди исключительно интеллектуалов без наивной веры в прогресс, лирики и романтики.
«Русская идея», давно устаревшая и вредная идея, основывается на неверии в русский народ. А я вам говорю, что даже джинсы в России в глубинке будут всегда выглядеть по-русски, да они любое мигом по-своему переделают, начиная хотя бы с идеи марксизма или капитализма. За русского человека можно не беспокоиться: и работник и выдумщик, лишь бы власть была просвещенная и не отваживала от нормальной жизни.
Вот это и есть мое представление о будущем страны: нормализация и просвещение.