Одна женщина писала подруге:

«Наконец у меня появилась возможность

взять помощницу —

следить за домом и моими детьми.

Но что мне делать тогда

с моей болью?»

Боль заставляла писать стихи,

в которых куст рябины

кровоточил сквозь бумагу

и было в нем больше родины,

чем в самом этом слове.

Знаменитейший пианист,

который играл так, как будто

в него впихнули жаворонка

и подкинули к небу,

в одно прекрасное утро

увидел в солнечном свете:

у него – стеклянные руки

и если ударить по клавишам,

рассыплются вдребезги!

Стеклянные пальцы со звоном

раскатятся по всему дому —

и не сможет он из осколков

свои прежние руки собрать.

Ведь когда умирает музыка,

диезы, бемоли проваливаются

в лакированный гроб рояля…

Вот блеснула внутри надежда —

текучее золото струн…

И снова – черная гладь…

Тогда наступает пауза…

И поэт совершенно трезвый

выходит вон из окна.

Одинокое сумасшествие,

сумасшедшее одиночество,

ясно вижу, как стебель ириса

надломился в его душе.

И настала такая боль,

что стало легко

снять губами слезинку ребенка,

чтобы все во всем просияло…

Думаю, поэтому берегут поэты

боль свою до последнего вздоха.