«…Науки, искусства и поэзия издревле находились в Горюхине в довольно цветущем состоянии. Сверх священника и церковных причетников, всегда водились в нем грамотеи. Летописи упоминают о земском Терентии, жившем около 1767 году, умевшем писать не только правой, но и левою рукою. Сей необыкновенный человек прославился в околодке сочинением всякого роду писем, челобитьев, партикулярных пашпортов и т. д. Неоднократно пострадав за свое искусство, услужливость и участие в разных замечательных происшествиях, он умер уже в глубокой старости, в то самое время как приучился писать правою ногою, ибо почерка обеих рук его были уже слишком известны…
…Поэзия некогда процветала в древнем Горюхине. Доныне стихотворения Архипа-Лысого сохранились в памяти потомства.
В нежности не уступят они эклогам известного Виргилия, в красоте воображения далеко превосходят они идиллии г-на Сумарокова. И хотя в щеголеватости слога и уступают произведениям наших муз, но равняются с ними затейливостью и остроумием.
Приведем в пример сие сатирическое стихотворение:
Ко боярскому двору
Антон староста идет,
Бирки в пазухе несет,
Боярину подает,
А боярин смотрит,
Ничего не смыслит.
Ах ты, староста Антон,
Обокрал бояр кругом,
Село по миру пустил,
Старостиху надарил».
Как известно, записки моего славного родственника оборвала преждевременная его кончина. Не обладая даром Ивана Петровича, хотел бы я все же присовокупить к сему несколько строк, которые читатель прочтет, может быть, не без любопытства.
Иван Петрович, вы, наверно, об этом уже уведомлены, не оставил прямых наследников, и волею судеб я оказался его косвенным потомком, почему и наследовал село Горюхино. Мое перо присяжного поверенного никоим случаем не обладает силою и живостью слога моего любезного предка. И кляксы, которые оно оставляет на бумаге, всего лишь – неизбежные помарки на Объяснительной Записке Моим Почтенным Читателям. Но хватит об этом.
Я сижу на веранде, окно растворено в благоуханный сад. И я еще дышу запахом родового гнезда. Но к цветенью яблонь давно примешался тленный дух упадка и разложения. Довольно и о том.
Был у Ивана Петровича товарищ по детским играм, эдакий Пятница из дворовых, вместе их дирал и дьячок за невыученные вокабулы. Ивана Петровича, конечно, так – для виду, зато приятелю его доставалось по всем статьям. Звали его Архипка – Архипа-Лысого внук.
В то баснословное время, да еще в нашей глуши зачастую барчук и дворовый парнишка проходили одну науку, особливо если тот парнишка способный зело к учению был. Вот и вырос Архип-Лысый внук настоящим грамотеем.
Возвратившись в свои пенаты, выйдя в чистую, как тогда говорили, Иван Петрович дал вольную своему верному Пятнице. Но тем не ограничился, подарил ему изрядный кусок земли, где тот и поселился однодворцем и поэтом.
Архип-Лысый внук жил долго и встретил Великое Освобождение всеми почитаемым старцем. Я, студент, горячая голова прилетел тогда в родовую усадьбу. И случай нас свел.
Был он как-то чисто, серебряно сух, я бы сказал, иконописен. И даже бородавка с левой стороны щеки выглядела благородно, как у какого-нибудь Дмитриева или капниста, право слово. Лысоват он был, как и дед, и с этой стороны вполне оправдывал свое прозвище. Сочинял стихотворения в духе времени и в том же разночинном духе придумал себе псевдоним: Архип Горюхин.
Будучи наслышан о его писаниях и чудачествах, я просил его почитать мне что-нибудь. Он не стал чиниться. Он читал внятно, но негромко, отбивая, отмеривая ритм стихов своей большой и плоской ладонью на досках стола. Стихотворения его, не скрою, мне понравились и даже удивили своей отделкой. Поразительно, Кольцов не коснулся его совсем. Скорее, нечто в духе нового «Свистка» или публикаций в «Современнике». Но более наивно.
По моей просьбе наш сельский поэт переписал некоторые стихотворения в отдельную тетрадку лихим писарским почерком с росчерками и завитушками, переплел и презентовал. Сей дар принял я с удовольствием.
Надо заметить, что переплетал он весьма изрядно и одел в телячью кожу всю мою небольшую библиотечку. На моем рабочем столе всегда лежит книга в алом сафьяне: «Повести покойного Ивана Петровича Белкина».
Архипа-Лысого внука, Горюхина тож, давно нет в живых. И хотелось бы познакомить снисходительных читателей с тетрадкой его безыскусных, но по-своему занимательных творений.
И только есть тебе имен,
Что плут да скот да змей треклятый.
Будь трижды честен и умен,
За то и сгинешь виноватый.
За лесом клюквы несть числа,
Бери кому пропасть охота,
Зовется Бесово болото,
Малашка там свиней пасла.
Народ глядит: брюхата вроде
И будто тронулась в уме.
Не там паси, где бесы бродят,
А возле церкви – на холме.
Дождь лил, и ветер ветлы гнул,
Когда Архипа хоронили.
Покойник радостно чихнул,
И гроб в канаву уронили.
Покойник вымок до костей,
Потом всю ночь дрожал в постели.
И не прошло и двух ночей,
Как умер он на самом деле.
Перо гусиное кусал
Наш барин молоденек
И на деревню отписал,
Чтоб слали больше денег.
Но деньги для себя берег
Приказчик зверолицый —
И в Петербург послал оброк
Протухлой мерзлой птицей.
Ишь, брат, расхвастался, Париж!
Париж – для бар, купцов богатых.
А ты Европу поглядишь
Под кивером или с запяток.
Хотя на корифеев сцены
Большие, извиняюсь, цены,
Любезничали не по роли,
И сих любезников пороли.
Будь хоть Шекспиром в околодке,
Набьют и Шиллеру колодки.
Заехал писарь – мой приятель,
Поведал про столичный быт,
Кто нынче славен, знаменит.
И тут узнал я, что издатель
Иван Петровича убит.
«Руслана» читывал, «Полтаву» —
То весь кипел, то сострадал.
Державин – тоже мне по нраву.
Но воспоют превыше славу
За то, что Белкина издал.
– Наш барин хоть и не бездарен,
Но мог бы в Лету кануть барин. —
Прощаясь, писарю я рек.
– И Пушкину я благодарен,
Что был он честный человек.
Из сеней гляжу я в залу
На хозяев и гостей.
Вот Алябьев – славный малый
С милой женушкой своей[17]
А Чупрыгиных семейство —
Коротышки, страх берет.
И в крови у них лакейство
И в лакейской – дрянь-народ.
Маячат желтые проселки.
Во ржи мелькают перепелки.
Люблю с гнедым потолковать,
Мол, не пора ль перековать?
Беги, гнедок… Моя забота…
Кресты далекие блестят…
И только люди отчего-то
Чего-то скверного хотят.
Однажды
Придумал помещик
Деньги для крепостных:
серпы и колосья —
И росчерк зловещий,
Он сам расписался на них.
Однако
В соседнем имении
Не брали их тем не менее.
Там знала
Каждая задница:
Расплата
Каждую пятницу.
Видел, там Степан стоит,
А теперь – туман стоит.
Никого… Простор…
Думай да поглядывай —
А о чем? – подкладывай
Веточки в костер.
Между звезд огромные
Кони ходят темные
И хрустят травой.
Небо разгорается,
Ниже наклоняется
Божьей головой.
– О Русь!
– Ась?
– Не лезь
В грязь…
– О Русь,
Вылазь.
У холерного барака
Крики, стоны слышал я.
Веселей было, однако,
Слушать в роще соловья.
Да, холера – не простуда,
Всех валила в общий ров.
Еле вылез я оттуда.
И свершили это чудо
Руки сельских докторов.
Руки Карпа Степаныча,
Руки Карла Иваныча,
И фершала руки – Сократа —
Ссыльного польского паныча[18].
Архип Горюхин – низкий звук.
Но вижу, по ступеням правнук
Восходит первый среди равных —
Горюхин доктор всех наук.
И все – Горюхины вокруг.
И все Горюхины красавцы,
Свиные глазки – не беда.
И все Горюхины мерзавцы,
Как все большие господа.
Под государственным орлом
Гуляют в праздник всем селом.
И пьянь и рвань из кабака
Течет, как мутная река.
Нет, я отвадить не берусь
От кабака хмельную Русь.
Архангел протрубит в трубу,
Вмиг протрезвеют все в гробу.
Как майор в отставку вышел,
Приобрел себе сельцо
В триста душ – на косогоре,
Есть и выпас и лужки.
Перво-наперво построил
У каретника людей,
Мужиков, парней, подростков
Сосчитал по головам.
Выдать всем велел онучи
И рубахи, и порты,
Со дворов свести скотину
На усадьбу приказал.
Не слыхать собак в округе,
Не пахнет жилым дымком.
Закричит какой куренок,
Тут ему – секим башка!
Люди в поле ходят строем,
Грабли держат, как ружье.
А не то сидят босые,
Лапти на зиму плетут.
В било бьют – за стол сзывают,
Получай пустые шти!
Послушаньем и порядком
Не нахвалится майор. —
Мол, идеи Сен-Симона
Принялись у нас в глуши…
М-да-с, именье процветает
И дает прямой доход…
Только в ночь сгори усадьба.
Заседатель приезжал,
Не могли сыскать виновных,
Так ни с чем и укатил.
А сельцо в казну забрали,
Ведь помещик-то сгорел,
И что девки придушили,
Тоже не предусмотрел.
Пусть несчастье, пусть болезнь,
Только в душу мне не лезь.
Ты не лезь, червяк, мне в душу,
Не грызи меня, как грушу.
В душу, ржавый, мне не лезь!..
А залез, хоть бы не весь.
Вот тебе плужок,
А мужик оглох.
Не паши сохой,
А мужик глухой.
Погляди, мужик,
На заморский хлеб,
А мужик ослеп.
Скачет немчура,
А нас чур-чура.
Знает сам мужик,
Как он жить обвык[20].
Масоны мужика мутят,
Народолюбцы нас морочут.
Они свободы нам хотят,
А воли нам давать не хочут.
– Ау! Ау! – кого зову я?
Накличу тучу грозовую.
Но все я жду, издалека,
Куда уходят облака,
С тускнеющей полоски дня
«Ау!» – окликнут и меня.
В нежном еще возрасте слышал я от деда эти и подобные им песни. По младости моей запомнил всякое, больше неподобающее мне. И то сказать, хоть и полысел дед рано, такой был песенник и озорник, от женского сословия просто отбою не было. На моей памяти уже, бывало, бабушка вспоминает – и смеется, и плачет.
Эти песни, какие запомнились с детства, я переписывал по просьбе писаря из уезда, моего хорошего знакомого, ну да вы его не знаете. Грубые слова опустил или заменил по возможности на более приятные для слуха выражения. Писарь и почтовой бумаги мне подарил, чем весьма одолжил меня, 6 дестей[21]. Отличная бумага.
Не сиротки, не обсевки —
Гренадеры наши девки.
На задах гоню телят,
Все потискать норовят.
Надька встретит на безлюдьи
И все лезет, лезет грудью:
«Пойдем, вишенька, в овин,
Мою мышку поглядим».
Пастуху скажу Пахому:
«Нет от Надьки мне проходу!»
Неподобный он мужик,
Ходит – ноги врасталдык.
Он догонит – в грязь уронит.
А не словит, так ославит.
Пусть шлеею от отца
Ей достанется!
Шел барин в поварню,
Там увидел Дарью,
Как тесто месила
Легко и красиво.
– Пойдем, Дарья, в баню,
Ты потрешь мне спину,
Потрешь и пониже,
Небось не обижу.
– Отойдите, барин,
Мукой замараю.
Шел барин на ригу,
Увидал Арину,
Баба рожь молотит,
Груди так и ходят.
– Ты пойдем, Арина,
На мою перину,
Хороша, пухова —
Мягче чем полова.
– Отойдите, барин,
Цепом не задеть бы.
Шел барин на реку,
Там увидел репу,
Белую, ядреную,
Ту самую, которую…
В речке сидя, Фрося
Застыдилась – просит:
– Ах, барин – голубчик,
Уходите лучше!
Братья как увидят,
Невзначай обидят.
Барин не послушал,
Девку с маслом скушал.
– Ты пойдем со мною,
Молоко парное.
Называли Фроськой —
Сиськи все в навозе,
Будешь Ефросиньей,
Псковскою богиней,
Платье с опояской,
Барынею барской.
Что ты, теща богоданная,
Все коришь, неблагодарная?
Весь двор в зятьях,
А подол в репьях.
По каким закоулкам ты шлялася?
С кем в бурьяне-лебеде ты валялася?
Я не шлялася, не валялася,
Я тебя, зятек, дожидалася.
Дома, зятек,
Ты всегда без порток,
А идти к соседке —
В малиновой жилетке.
Ты не улицей шел, огородами,
Ты не днем ходил, поздним вечером.
А у вас все было договорено,
У соседушки дверь приотворена.
Как была в одной рубахе, бесстыдница,
Так на грудь тебе сразу и кинулась,
Сразу кинулась – запрокинулась…
Месяц высветлел, скоро смеркалося…
А я, старая, крапивой обстрекалася…
Сначала у вас было все на свету…
Потом уже встала, задула свечу…
Воротилась домой, вся дрожу на печи,
А зятька все нет, – да уж ты молчи! —
Слышу, дочка в подушку ревмя ревет,
Ревмя ревет – аж зубами рвет!
Вот пойду на сход,
Взбаламучу весь народ:
Поучите мужика,
Посеките дурака.
Как растянут на скамье,
Будет мир у нас в семье.
Нес монашек в монастырь
Монастырскую казну,
Соборную милостыню.
Шел монашек темным бором,
Прятал ножик в рукаве.
Разбойничков опасался,
Ночевать в селе остался.
Постучался он в избу —
Человек лежит в гробу.
Там монашка в избу просят
Над покойником читать.
А в дому – собранье нищих.
Принесли ему винища.
Хмель монашка разобрал,
Весь псалтырь он переврал.
Видит титло ИЕГОВА,
А читает ОБЪЕГОРИЛ.
Где написано ДАВИД,
Он читает БЛЯДОВИТ.
Ах! вдова платочком машет:
– Зря не ври, не ври, монашек,
По уставу слово чти. —
Сама падает почти.
Растопырил руки вширь,
Разохотился монах.
Он отбросил свой псалтырь,
Ловит бабоньку впотьмах.
А подол вздымает, браты,
Кто-то сильный и крылатый.
И под рясой звяк да звяк
Гривенником о пятак.
Тут мертвяк встает из гроба,
Говорит ему: – Здорово.
Только что же ты, монах,
Носишь демона в штанах?
Ишь, злодей, грозит оглоблей,
Сразу видно, что недобрый.
Ты, приятель, не шути,
Дань за демона плати.
А не хочешь, враз поможем,
Аккуратно в гроб положим.
Не замай мою жену,
Отдавай свою казну.
Рассказать, так не поверишь
Как помещик наш чудил.
Дом стоял – гнездо родное,
Он колонны прилепил.
Понаставил статуй в парке.
Поглядеть, так просто стыд:
Кто дурной болезнью болен,
А кто вовсе не прикрыт.
Как-то ночью мы ребята
Всех срамцов стащили в пруд.
Сеньке ногу отдавило.
Караульщики бегут.
Под водой белеет мрамор:
Куча сисек, рук и жоп.
У пруда рыдает барин,
Будто вправду кто утоп.
Стоит фабрика – барак.
Ходит улицей дурак,
Натер щеки кирпичом
И кричит не знай о чем.
Он смущает все село
В отношении всего! —
В отношении чего
Будто нету ничего.
Как они появились у меня на столе, по правде сказать, не знаю. Просто вот – смотрю, лежат, ПЕСНИ СЕЛА ГОРЮХИНА. Почему не ГОРОХИНА, как в посмертном издании А. С. Пушкина, цензор Никитенко, типография Смирдина? В цензуре, очевидно, еще не побывали? Почему так обоюдоостро говорить правду? Не побывали, ни в царской, ни в какой. Просто возникли у меня на столе такие, как есть, в папочке. Картонная такая папка, углы пообтрепались, тесемки оборвались. Нет, от силы ей лет двадцать, даже не дореволюционная. А песням моим лет двести-сто. Не тот возраст, не тот расчет. Ну, значит, не в папке я их нашел.
Похоже, в голубом деревянном чемодане тогда. Делали прежде такие деревенские чемоданы. Борта в шип, как оконные рамы, крышка и дно из фанеры. И красили обязательно в голубой. А внутри все фотографиями, картинками, даже обоями обклеено.
Да, есть на даче, в которой мы жили летом (мы, почему мы? мы известные, да не здесь об этом упоминать), есть на старой даче, все лето я там прожил, ну все заросло, по дорожке сквозь малину и крапиву продираться приходилось, есть там темная комната, похожая на склад.
Ставни единственного окна не открываются, забиты гвоздями такими длинными, кажется, если вытаскивать, конца им не будет. На столе лежат ржавые клещи и прочий инструмент, на подоконнике стоят пыльные банки с красками, бурым порошком и сухими мотыльками. На полу валяются разрозненные журналы, скорее всего «Нива» за 1914 год, фотографии с фронта от нашего собственного корреспондента, смотрят усатые солдаты, сестры милосердия, эполеты и сытые жерла пушек. Тут же тоненькие книжонки МОПР или ДОПР или ДОСААФ, книга-кирпич, должно быть, «Цемент» Ф. Гладкова. Все это слипшееся, отсыревшее. И запах особенный – затхлой сырости, жить не хочется. Комната запустения и чьих-то воспоминаний.
Там, насколько мне помнится, на полке я и обнаружил жестяную плоскую коробку из-под ландрина. На желтой крышке большими буквами ЛАНДРИН и двуглавый орел. Внутри ветхие листки, сплошь исписанные рыжими чернилами, старыми чернилами, желудевыми. Стихи, это было сразу заметно, поля и заглавные строчки. Давние, прежние стихи, писанные четким почерком с плавным нажимом пера. Такой почерк сразу не приобретешь, его надо было долго и любовно вырабатывать, писать – стараться. Почерк к тому же холеный, дворянский, так и видишь длинные сухие пальцы присяжного поверенного, как они ложатся на тонкую ручку с вставочкой, возносят, обмакивают в чугунную чернильницу, стряхивают лишнюю каплю. Да и сама чернильница, каких теперь нет, то ли в виде собачьей конуры, из которой выглядывает лохматый пес, то ли избушка на курьих ножках.
Далекое время. Другие люди. И та же грусть.