– Ты готова? – Курио отряхивает крошки с рук, поднимает тканую салфетку с колен и вытирает уголки рта, а затем кладет ее на свою пустую тарелку.

Я же смотрю на свою салфетку – она все еще сложена на столе. Я должна постараться использовать ее во время ужина – теперь, когда я поняла, что вообще должна ее использовать, а не просто облизывать пальцы и вытирать лицо ладонью.

Или не поняла.

Мне-то казалось, что, когда дело доходит до еды, всем плевать на манеры и вежливость. И я, наверное, должна стесняться того дикого зверя, в которого я превращаюсь, как только передо мной оказывается еда. Но мне плевать, что эти фейри думают обо мне. По крайней мере, на этот раз мне удалось сдержаться и не залезть ни в чью тарелку. Риалл выдал мне в четыре раза больше еды, чем остальным, это помогло. Он быстро учится.

Я киваю в ответ на вопрос Курио, и мы поднимаемся из-за стола. Я стону, слегка откидываюсь назад, а затем наклоняюсь вперед, как будто это может уменьшить давление в моем полном кишечнике.

Может, мне не стоило есть четвертую порцию?

Не-а. Оно того стоило.

Я думала, хлеб хорош сам по себе, но сейчас узнала, что на него можно что-то класть и есть все вместе. Ох, короли и королевы, это невероятно. Там было мясо, от которого мой рот будто загорался огнем, но мне понравилось. Тарек показал мне, что если сочетать его со свежими овощами и этой штукой под названием сыр, то становится еще лучше. Эти маленькие башенки из еды – моя новая любимая вещь. Ну, это и все, что я съела за завтраком, и, вероятно, все, что я съем за ужином – в зависимости от того, что наступит раньше.

Еда – это лучшее, что есть в жизни.

«Скорпионов», кажется, не слишком беспокоят мои звериные повадки – даже если бы их мнение обо мне что-то значило. А оно не значит.

Риалл смотрел на мой рот так, будто хотел, чтобы я вцепилась в него так же, как я разрываю еду. Тарек подкладывал мне продукты на тарелку каждый раз, как там появлялось место, а Курио постоянно ерзал на стуле – особенно, когда я слишком громко выражала свою благодарность. Их очень легко смутить – и это портит все удовольствие. Ну, почти. Они думают, что искусны в чарах и приманках, но я сама расставила для них несколько ловушек – а они слишком увлечены тем, что происходит у них между ног, чтобы заметить, что они идут прямо мне в руки.

Классика.

Я думала, что мы с Курио вернемся в замок и займемся тем, что бы он там ни придумал. Но вот он открывает дверь кухни и выходит на улицу, а я с любопытством следую за ним. Прохладный ветерок щекочет щеки, небо по-прежнему серое, но на нем облака, а не те угрожающие грозовые громады, что нависали над нами раньше.

Мир вокруг промок насквозь. Гроза прекратилась всего несколько часов назад, и я все еще чувствую ее вкус в воздухе. Запах поцелованного дождем мха дразнит – еще я чувствую глубокие ноты мокрого камня и плодородной почвы.

Сегодня я провела достаточно времени с лиственницами, и теперь могу распознать тонкий ее аромат в дуновениях ветерка. Солнце все еще прячется, но свет дня потускнел – будто яркий шар уже опускается по дуге, стремясь встретить горизонт и немного полежать с ним.

Курио ведет меня в густой лес и молчит. Я не спрашиваю, куда мы идем, но вижу тонкую протоптанную тропку у наших ног, указывающую на то, что, в какое бы место мы ни направлялись, его часто посещают.

Пока мы идем, я стараюсь напрячь инстинкты, чтобы понять и изучить Курио получше. Он тише, чем я думала, – если вспомнить, как он общался со мной на торгах. И мне становится интересно – это потому, что я что-то сделала, или это он просто такой, когда он дома и ему комфортно? Но стоит этой любопытной догадке посетить мою голову, как я ее тут же отбрасываю подальше.

Мне. Плевать.

Может быть, если я буду повторять это достаточно часто, мой запутавшийся разум наконец-то угомонится?

Впереди виднеется здание. Оно довольно большое и построено из того же серого камня, что и замок. Оно одноэтажное, но в середине крыша поднимается довольно высоко, а потом спускается и накрывает здание – видимо, там еще один этаж. Там же стоят две большие дымовые трубы, по одной на каждом конце этой приподнятой крыши. Из каждой вырываются струйки дыма, а затем исчезают в мрачном небе. В той стороне здания, что обращена к нам, врезаны большие, больше напоминающие амбарные, двери. Мне кажется, что внутри держат животных. По крайней мере, тут стоит затхлый запах немытой шерсти. Однако к нему примешивается отчетливый металлический запах, источник которого я не могу определить. Он не слишком сильный или ужасный, просто необычный.

Курио открывает одну из огромных дверей и жестом приглашает меня войти. Загонов для животных я не вижу, да и звуков изнутри никаких не доносится, так что я не решаюсь подойти ближе. Внутри темно и мрачно, я не могу разобрать, что это за место, – даже свет, льющийся из огромного дверного проема, не помогает.

– Тебе не кажется, что, если бы мы хотели причинить тебе боль, то мы бы уже это сделали? – Звучный голос Курио внезапно нарушает тишину, и я вздрагиваю. По его тону понятно, что мое замешательство его слегка забавляет.

– Ты мог поселить во мне ложное чувство безопасности и заманить сюда, – возражаю я и вглядываюсь в темноту, все еще пытаясь разглядеть, что находится за дверью. – Не в первый раз, – добавляю я, рассеянно потирая живот – там должен был остаться шрам от моей последней встречи с предательством.

– Справедливо, – соглашается Курио и, отбросив мнимую галантность, первым заходит в здание.

Я не сразу следую за ним. До меня доносится визг металла, с остервенением грызущего металл, и я подскакиваю на месте, но тут же ругаю себя и пытаюсь взять в руки. Оказывается, это Курио открывал другую огромную деревянную дверь.

– Давно собирался ее смазать, – говорит он мне и отступает назад, демонстрируя секреты здания.

Свет наконец-то проникает внутрь, но я все равно не понимаю, на что смотрю. Я принимаюсь рассматривать все вокруг, и любопытство подталкивает все же подойти ближе.

– Что это?

– Моя мастерская. – Курио поворачивается и тоже оглядывает интерьер, словно пытается увидеть все моими глазами. – Я оружейник, – объясняет он, кивая на металлический стол с зазубринами и следами от молотка.

На одной стене висят почерневшие инструменты, а в двух концах амбара стоят два массивных очага с кипящей смолой. С потолка свисают гигантские звериные шкуры: некоторые только содрали, а другие уже обработали и выкрасили в насыщенный черный цвет. Видимо, именно поэтому я и учуяла животных.

Я с восторгом оглядываюсь, а затем до меня доходит смысл увиденного, и я смотрю Курио в глаза.

– Ты делаешь доспехи для «скорпионов»? – спрашиваю я, даже не пытаясь скрыть восхищения.

Я вспоминаю, как они снимали свои защитные пластины цвета оникса в ту первую ночь в шатре. Меня уже тогда поразило мастерство, с которым были изготовлены их доспехи – ну и то, что им не понадобилась помощь, чтобы их снять. Казалось, что доспехи не вырезали под мужчин, вымеряя каждый сантиметр, а буквально с них отлили.

Я смотрю на Курио и пытаюсь представить, как он может создать нечто столь потрясающее в этой мастерской.

– И оружие, – добавляет он, и я быстро перехожу от удивления к настоящему благоговению.

Перед глазами встает тот небольшой великолепный ножичек, который я стащила у Скорпиуса… то есть, у Тарека, когда он приказал помыть его.

Я тут же хочу попросить Курио сделать для меня такой же, но быстро прикусываю язык. Какое право я имею обращаться к нему с подобной просьбой? Они и так кормят меня и выделили комнату в своем доме. Мне нужно быть осторожнее с тем, сколько я беру. Каждый из «скорпионов» притворяется, что это все – их подарок, но они же мне и объяснили, что в этом мире есть много «серых зон», которых нужно остерегаться.

Вдруг то, что они попросят у меня в конце, и окажется из такой вот «серой зоны»?

Курио не обращает внимания на суматоху в моей голове и идет дальше в хранилище. Он бросает в огонь черные кристаллы, и я вижу, как они мгновенно становятся ярче и горячее. Жар быстро вытесняет прикосновение прохладного полдня, и я все ближе подхожу к огню. Ночи в Корозеанской пустыне бывали очень холодными, так что с низкими температурами я знакома. Но в этом влажном воздухе все по-другому: кажется, что холод проникает в самую глубину моего тела, и я не смогу вырваться из его лап.

– Так, и зачем я здесь? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

У меня такое чувство, что в будущем меня ждет много ручного труда – бить по чему-нибудь молотком, возможно, стирать грязные шкуры или чистить инструменты. От подобных перспектив я не в восторге, но этот способ расплатиться за доброту Ордена куда лучше других возможных.

Курио поднимает большой мешок с чем-то, странно напоминающим песок, и бросает его на большой металлический стол. Затем поднимает второй мешок и ставит его рядом с первым – и нет, я не любуюсь тем, как напрягаются его мышцы. Нет. Мне все равно. Абсолютно.

– Мне нужно сделать слепок твоего тела, – говорит он мне, мы на мгновение встречаемся взглядами, а затем он отводит глаза и принимается что-то искать.

Наконец он подходит к огромному ведру, берет его и ставит под длинный кран, торчащий из стены.

– Но зачем? – Вентиль скрипит, вода внезапно выплескивается из крана и льется в ведро. Оно такое огромное, что в нем можно купаться.

– Тебе нужны доспехи, – отвечает Курио, и тут же одна его бровь с вызовом изгибается – как будто он уже знает, что я ему скажу по поводу доспехов. И он прав.

– Да, – соглашаюсь я и наслаждаюсь его удивлением. – Однако комплект доспехов стоит денег, а у меня сейчас не хватит средств, чтобы оплатить его, – продолжаю я, констатируя очевидное.

Если на то пошло, денег у меня нет вовсе, но я уверена, что Курио прекрасно это понимает. Вряд ли он согласится купить у меня оружие, которое я планирую украсть – учитывая, что он его и изготовил.

Внезапное осознание опускается в желудок, как тяжелый камень, и я едва могу дышать.

Черт, как я могу украсть оружие «скорпионов» теперь, зная, что Курио сделал все эти изысканные клинки своими руками?

Я поклялась себе, что отныне мне будет плевать, но я все равно тут же начинаю размышлять, что еще таит в себе Курио.

Он же фыркает и качает головой:

– Говорил я Тареку, что ты так легко не согласишься.

– Ну что сказать: со мной сложно, – отвечаю я, специально подчеркивая каждое слово в надежде, что Курио меня поймет и скажет Риаллу, чтобы тот прекратил все эти переглядывания и сомнительные предложения.

– О, как пожелаешь. Но хоть в чем-то ты можешь нам уступить, – возражает Курио. – Ты здесь. Никто тебя не обидел. Твой живот полон, ты одета. И ты можешь приходить и уходить, когда пожелаешь. Разве мы не заслужили твоего доверия? – Курио размахивает руками, указывая сначала на меня, а потом – куда-то мне за спину, как будто в этом разговоре участвуют и его отсутствующие сейчас братья.

– Если бы вы встали на мое место, то поняли бы – доверие – не та роскошь, которую я могу себе позволить, – раздраженно чеканю я.

Мы уже вели эти бессмысленные дискуссии, и вот опять.

– Да, ты говоришь нам все это, но твои действия свидетельствуют об обратном. – Теперь на лице Курио читается самодовольство. И от этого он должен превратиться в полного урода – но нет. И это меня тоже раздражает.

Я складываю руки на груди и смотрю на него.

– И что же это за действия?

– Когда тебя ранили в Приюте, ты пришла к нам, – он позволяет словам повиснуть между нами на мгновение, а затем продолжает: – И ты ушла сегодня утром, а потом вернулась. Даже если ты говоришь себе, что это ненадолго, ты все равно доверилась нам, в той или иной степени. Ты позволила нам помочь тебе – разве это не говорит о каком-то доверии между нами? – В его карих глазах я вижу вызов, словно в подтверждение своих слов, Курио приподнимает черную бровь.

Я же в ответ бросаю на него язвительный взгляд.

– Ты слишком хорошо о нас думаешь. Это не доверие. Я тут, потому что вы – мой единственный вариант.

– Но все же вариант, и это говорит о том, что ты нам веришь – и плевать, что твердишь ты себе совсем другое, потому что твои чувства задеты.

От такой чудовищной лжи я мгновенно напрягаюсь.

Мои чувства задеты? Мои чувства…

Горячий гнев раздирает меня: так преуменьшать то, что творится и творилось со мной – унизительно. Но все, что я могу сделать, – это силой заставить себя не схватить какой-нибудь инструмент со стены позади и не избить им этого наглого мудака.

Курио смотрит на меня так, будто читает мои мысли. И блеск в его глазах наталкивает меня на мысль, что увиденное ему даже нравится.

Он явно больной на голову.

– Могу заверить тебя, Череп, что не только мои чувства были задеты, пока я принадлежала тебе и пока меня ломал Тиллео, – огрызаюсь я, и Курио поднимает руки, капитулируя. Ага, будто этот фальшивый жест меня успокоит.

– Мы не плохие фейри, Осет, мы делали все, что могли.

Это заявление меня смешит.

– Одно не исключает другого, – говорю я, не веря в их невиновность ни на секунду.

Курио смеется, и это злит меня еще больше. Никогда не знаешь, чего ждать от этих троих.

– Хорошо, можешь рисовать нас какими угодно. Но цвета, что ты выберешь, будут очень похожи на те, что выберем мы. А если думаешь иначе, то ошибаешься, Лунный Лучик.

Я качаю головой и смотрю на него, совершенно недоумевая, как он может так думать.

– Это – все, что у нас есть, – говорит Курио и широким жестом указывает сначала на инструменты и оружие вокруг, а затем на открытые двери и пики замка, что виднеются над верхушками деревьев позади нас. – У нас с братьями были свои хозяева, Осет. Думаешь, случилось бы все так, будь у нас другие варианты? Мы могли бы топтаться вокруг, жалуясь на то, как все несправедливо, отказаться от возможности, что нам предоставили из-за бесполезных моральных устоев, которые никому не нужны, но мы не…

– Нет, – прерываю я его. – Вместо этого вы сами стали частью проблемы.

Курио снова смеется, но на этот раз выходит грубее и не так весело.

– Нет. – Выглядит так, будто он говорит с кем-то очень недалеким, кто не поспевает за его мыслями. – Мы взяли насквозь прогнившую систему и заставили ее работать на нас и приносить пользу многим, – защищается Курио. – Но ты не готова это признать, да ведь, Лунный Лучик?

– Перестань меня так называть, – выдыхаю я и веду руками по бокам, будто ищу кинжал, которого нет.

Ярость подползает к моему горлу, и я готова выпустить ее наружу, обрушить на этого фейри и его больное представление о правильном и неправильном, но Курио вдруг говорит:

– Ты хоть раз задумывалась, что теперь творится с рабами клинка в Приюте? Тебя вообще волнует, что с ними случилось? Или ты думаешь только о том, что ты оттуда выбралась? – Он подходит ближе, его лицо пылает от негодования – он винит меня. – Один из них чуть не убил тебя, а ты, похоже, даже не расстроилась из-за этого.

Мною движет ярость, я тоже шагаю к Курио, но останавливаю себя прежде, чем мы окажемся нос к носу.

– Это потому…

– Потому что ты всегда знала, что так будет? – перебивает он. – Ты уже смирилась с тем, что каждый фейри сам за себя. Ты не осуждаешь ублюдка, воткнувшего чакру тебе в живот, за то, что он выбрал себя, а не тебя. Но нас ты осуждаешь, раз мы делали, что могли, с теми картами, что были у нас на руках?

Чудовищные, злые слова, готовые вот-вот сорваться с языка, растворяются у меня во рту. Я стою, уставившись на Курио, и не представляю, как ответить на его заявление.

– То, что случилось с тобой, ужасно, но ты это пережила – немногим это удалось. Ни один фейри в здравом уме не осудит тебя за то, что ты делала, что было должно; все, о чем мы просим, это об ответной вежливости, – настаивает Курио.

Его слова безжалостно бьют по мне, и что хуже всего – они попадают в цель. Он откидывает волосы назад, светлые пряди в его черных локонах ловят отблески огня, и это очень притягательно. Его глаза цвета древесной коры пристально смотрят мне в душу, словно Курио ищет ту частичку меня, что верит его словам. Мне бы хотелось, чтобы он ее никогда не нашел, но этому не бывать.

Мне так хочется приказать ему заткнуться. Хочется лаять на Курио бешеной собакой, орать о том, что он не прав, и что он может взять свои слова и засунуть их в свою округлую, крепкую задницу, но я не могу. Я обдумываю его слова, ища нестыковки и изломы, которые помогут мне разбить его теорию, но в его словах слишком много правды.

Это бесит.

Я провела здесь слишком мало времени, но уже успела испытать немало откровений, поменять отношение к прошлому и смириться с моей новой реальностью. И я могла бы притвориться, что переживания этого дня – вот причина, по которой я не думала о других рабах клинка, но это было бы ложью. Правда в том, что мне плевать на них… а им – на меня. По-другому и быть не могло: как заметил Курио, мы все просто пытались выжить. И если это означало, что кто-то другой упадет, чтобы ты сам смог подняться, то так тому и быть. Я без зазрения совести шла по головам, не задумываясь об этом, потому что это значило, что у меня будет еще один день, еще один бой и еще один шанс. В то время быть жестокой казалось жизненно необходимым, но так ли это было?

Будто кто-то отдернул занавес, и я увидела, что находится по ту сторону сцены. И вот она я – не могу оторваться от той жестокой правды, что Курио буквально бросил мне в лицо только что. Стыд пятнает своим прикосновением все внутри меня, все, до чего может дотянуться. И я не знаю, за что мне стыдно. За то, что я понимаю точку зрения этого грубияна? Или за то, что я наконец-то увидела правду о том, кто я есть, и теперь понимаю, что я не так уж и отличаюсь от других – не настолько, насколько думала.

Я убиваю без зазрения совести. Я была готова купить свою свободу и будущее с помощью монет – я могла забрать любую жизнь, стоило предложить мне подходящую цену. Я ставила себя превыше всего – и даже если я сейчас и вижу, как это ужасно и насколько наш мир омерзителен, я все равно не остановлюсь.

Если я не позабочусь о себе, никто не позаботится.

Я думаю, что Курио сейчас заметит рану, что оставили на мне его слова, и добьет меня. Я жду, что он обрушится на меня с новыми доказательствами моего лицемерия, выбьет все, что я думаю о нем и его братьях, пока наконец я не позабуду все свои прошлые убеждения. Но он ничего такого не делает. Вместо этого он оставляет меня вариться в своей неуверенности, а сам разрывает один из мешков, что он бросил на стол, и высыпает его содержимое в ведро – то, что размером с ванну. Курио вновь включает воду и с помощью большого металлического прута начинает перемешивать смесь.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я и подхожу ближе к огню. Будто он сожжет обволакивающие меня сомнения и смятение – из-за них все кругом становится тяжелее и тягостнее с каждой секундой.

– Как я уже говорил, мне нужно сделать слепок твоего тела, чтобы я мог начать работать над твоими доспехами.

– И что мне придется сделать, чтобы заплатить за них? – настороженно спрашиваю я.

Его карие глаза отрываются от смеси, которую он помешивает, и упираются в мои.

– Ничего, чего ты не захочешь, – рычит он, и его слова и низкий голос опускаются глубоко в мой живот, словно трепещущие на ветру перья. – Мы не монстры… то есть мы, конечно, монстры, но после трех месяцев, если ты решишь уйти, то можешь забрать все, что получишь, потому что все это – твое. Ты тут можешь не делать больше ничего, кроме как есть, спать, поправлять здоровье, тренироваться и ненавидеть нас. Но все равно все эти вещи будут твоими – несмотря ни на что. Мы не торгуемся, Осет. Мы просто отдаем.

Миллион мыслей, обвинений и опасений проносятся в моей голове. Но я отсекаю их и сосредотачиваюсь на одном слове.

– Если? – Это слово кажется незначительным, но оно буквально вопит, перекрикивая все слова, что только что произнес Курио.

Он смотрит на меня, его лицо медленно меняется – только что на нем было написано разочарование, а теперь оно буквально светится уверенностью. Его глаза слегка сужаются, но не от гнева – в его взгляде много тепла, в нем – обещание чего-то хорошего. Он мгновение изучает мое лицо, и когда наши взгляды наконец встречаются, меня словно выдергивает с моей орбиты и уносит прямо к Курио.

– Да, если, – говорит он, его крепкое тело прижимается ко мне. – Потому что даже если мы ничего не будем требовать от тебя, мы все равно сделаем все, что в наших силах, чтобы ты захотела остаться.

Мощное пламя быстро разгорается и пытается поглотить каждый миллиметр моего тела. Я чувствую, как оно хочет перепрыгнуть с меня на Курио и обратно, стремясь сжечь все сомнения и опасения, что стоят между нами. Я просто дышу, пережидаю нахлынувшую жажду, зная, что разум и логика когда-нибудь заработают вновь.

Мой взгляд мечется, но фокусируется на его глазах. Я отказываюсь смотреть на губы Курио или на что-либо еще, хотя мне ужасно хочется выпить его всего целиком.

– Почему? – В горле вдруг пересохло, а голос стал хриплым и стал дрожать.

Курио разглядывает мое лицо, кажется, целую вечность, а потом чуть улыбается. И как раз когда я думаю, что он мог бы не говорить, а показать мне ответ на мой вопрос, Курио качает головой и отступает на шаг, разрушая волшебство между нами. Расстояние между нами заставляет меня одновременно испытать облегчение – и тревогу.

Наконец его глаза отрываются от моих, и он возвращается к помешиванию смеси.

– Ты еще не готова услышать ответ на этот вопрос, Лунный Лучик, – наконец говорит он. – Но не волнуйся, думаю, скоро будешь.

Курио вновь размешивает густеющую массу в огромном ведре, а я наблюдаю за тем, как напрягаются мышцы на его руках. Пряди длинных черных и песочно-светлых волос падают Курио на лицо, и я не упускаю из виду ухмылку, все еще играющую на его губах – он явно что-то знает. Я пытаюсь заделать дыры от обмена откровениями, но это трудно. Часть меня, которой я почти не знаю, рвется наружу, и я не решаюсь заложить все двери для нее кирпичом и притвориться, что ничего не было.

Я все еще борюсь за выживание здесь, окруженная «скорпионами», но правила каким-то образом изменились, и ставки стали еще выше, чем раньше. Здесь на волоске висит не только жизнь – кажется, им нужна моя душа. И меня никто не научил, как защитить душу, и я беспокоюсь, что проигрываю самую важную битву, которая вообще когда-либо была в моей жизни.