ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТЕКИЙСКИЙ ЭМИРАТ И КАРАМАНСКИЙ БЕЙЛИК

Конец весны - начало лета 1314 года

Каменистое мелководье Азии встречало нас ясным утром, вселявшим в душу самые радостные надежды.

Я пригляделся к берегу и, выбрав себе "пристань" с небольшим гротом, в котором можно было временно укрыться от обещавшего жаркий полдень солнца, и чужих недобрых глаз, грозивших опасной полночью, направил лодку к тому убежищу. Я отталкивался веслом от дна, обернув нестерпимо саднившие ладони кусками ткани.

Мой брат Эд де Морей очнулся, когда лодка вздрогнула от столкновения с крупным камнем, что лежал на самом краю сухой тверди. Он открыл глаза, удивленно осмотрелся вокруг и сказал:

-Хорошие новости.

Уже когда мы повели его по круглым окатышам, мягко шуршавшим под ногами, в тот тенистый грот, он стал рассказывать нам свой сон, увиденный минувшей ночью, которая для нас с Фьямметтой оказалась вполне бессонной.

-Мне привиделось странное событие,- признался мой браттамплиер.- Будто бы я поднимался по темной лестнице на какую-то очень высокую башню. И там, по пути, я видел моих братьеврыцарей, защищавших бойницы. Все они были мертвы. А некоторые из них выглядели и вовсе иссохшими скелетами. То восхождение длилось невыносимо долго, и вот наконец я вошел в какоето сумрачное помещение на самой вершине башни. Там стоял уставленный роскошными блюдами стол, за которым могло бы уместиться не менее двух дюжин пирующих. Но за столом сидел всего один человек, маленький и в какой-то невзрачной одежде или, если припомнить, вовсе без нее. По своему виду он совсем не казался опасным, однако мне было открыто, что именно он коварно захватил цитадель Ордена, погубил всех доблестных рыцарей и теперь празднует здесь свою победу. Тогда я вынул из ножен свой меч и, пылая гневом, двинулся прямо на него...

-А он стал убегать от тебя, братец,- весело проговорил я.- Он был юрким, как мышь. Верно?

-Верно,- изумленно подтвердил Эд де Морей.

-Ты сокрушил мечом стол того нечестивого пиршества, но так и не достал негодяя,- с усмешкой продолжал я.- Он дал от тебя деру. Ты спустился за ним в подземелье, но и там он ускользнул от тебя. Если не ошибаюсь, прыгнул в реку.

-Ты мне всегда казался колдуном, брат,- глухо пробормотал комтур.

-Я тоже видел этот сон,- признался я,- только немногим ранее. Приглядись ко мне, славный комтур, и припомни, как выглядел тот негодяй. Ты обнаружишь в нас много сходства.

Когда Фьямметта устроила для комтура подходящее ложе и мы помогли ему опуститься навзничь, он перевел дух от боли, снова подступившей к нему, и вперил омраченный взор в темный каменный свод.

-Там, во сне, на меня обрушилась вся башня, а потом поднялись воды и поглотили меня, и я проснулся,- грустно проговорил Эд де Морей.- Все мои братьярыцари погибли. В том нет сомнения. Я, как комтур, обязан был остаться с ними. Меня слишком ошеломил тот предательский удар. Меня слишком удивило твое появление, брат. Я поддался на твои уговоры и проявил малодушие и глупость.

-Скажика мне, Эд,- сдерживая гнев, обратился я к нему,- чем же разумнее была вся эта гибельная затея: вместе с наемникамииноверцами напасть на острова иоаннитов?

-А что нам оставалось делать?- мрачно усмехнулся комтур.

-Как это "что оставалось делать"?- поразился я.

-Румская капелла Ордена исполнила свое предназначение семь лет тому назад,- отвечал Эд де Морей.- Кому еще нужны мы были в Руме, рассыпавшемся в прах? Монголам? Караманцам? Никаких христианских паломников давно уже нет на этих путях. Где нам оставалось искать пристанище? Во Франции, где тамплиеров гонят, как самых отъявленных еретиков? У кого искать службу? Грезы о Святой Земле давно растаяли. За доставку на Родос платила Венеция - только и всего. Нам нужно было уйти достойно, встретившись с достойным противником - только и всего. Иоанниты - наши старые недруги, но на поле битвы они нам равны.

-Большинство тамплиеров, признавших обвинения в богоотступничестве и потому помилованных королем, вступило в Орден Иоанна,- поведал я комтуру горькую истину.- Вполне возможно, что вы плыли в ночи сражаться со своими бывшими "братьями".

-Тем лучше,- поморщившись, изрек Эд де Морей.- Но ведь ты, брат, был Посланником. "Священное предание" гласит, что Орден пройдет очищение. Что же ты можешь сказать мне, брат?

Полным тревоги и сомнения взором комтур Румской капеллы смотрел на меня.

-Я могу сказать, что Орден прошел истинное очищение,- твердо ответил я ему.- Теперь ты, брат мой Эд, и есть истинный Орден тамплиеров. Потомуто я и послан Провидением уберечь твою жизнь.

Глаза Эда де Морея несказанно расширились. Некоторое время он пребывал в оцепенении, и я сидел перед ним, не отводя взгляда.

Наконец он опустил веки, и черты его отразили слабое успокоение.

-Что впереди?- едва слышно прошептал он.

-Конья!- напротив, громогласно изрек я.- Румская капелла Ордена бедных рыцарей Соломонова Храма. Славные подвиги и Святая Земля.

Ясное утро, попутный ветер и мои добрые предчувствия не обманули меня. Оставив свою маленькую армию в пещере, я спустя всего половину часа отыскал дорогу, покрытую теплой и мягкой пылью, а другую половину часа потратил на то, чтобы найти на ней нищего странника, который еще издали ответил мне на все тайные знаки, известные суфийским последователям всех многочисленных братств. Я узнал, что ветер пригнал нашу лодку к берегам маленького эмирата Теке, столица которого, Атталия, находилась всего в десяти милях от места нашей дерзкой высадки.

К полудню я обзавелся приличной повозкой и достаточным количеством провизии. Сабля и обе кольчуги превратились в пару крепких жеребцов, и, как только солнце стало клониться к закату, а жара спала, мы двинулись в путь.

Несмотря на все наши хлопоты, рана, нанесенная не только плоти доблестного рыцарятамплиера Эда де Морея, но и его душе, угнетала его все сильнее, и за один дневной переход до Коньи, недавно захваченной воинственным племенем караманцев, он наконец надумал умирать. Я накинулся на него с братскими упреками и все-таки сумел убедить его, что комтуру Ордена никак не престало отдавать Богу душу за пределами капеллы, посреди земель, подвластных неверным.

Привратники были уж не те. У ворот Коньи стояли четверо хмурых караманских варваров, и я уже было решил проститься с последними динарами, вырученными от продажи нашего воинского снаряжения. Но тут славный комтур нашел в себе силы - я сразу догадался, что жизненных сил в нем скрывается больше, чем казалось ему самому - и, поднявшись, вытянул из повозки руку, державшую на цепочке особый медальон - тангэ. Привратники узнали и медальон, и самого рыцаря Эда и, рассыпавшись в частых, мелких поклонах, пропустили нас в город. Видимо, доблесть великанаиноверца уже стала преданием на этих землях.

У приора румской капеллы Ордена за прошедшие годы прибавилось и седины, и испуга.

-Комтур не слишком легко ранен,- сообщил я ему по въезде во двор.- Распорядитесь, мессир приор, о всем необходимом в таком случае.

-Святая Дева!- воскликнул добрый приор, крестясь и тараща глаза.- Где же все остальные братья?

- Заупокойную мессу по всем остальным братьям вы будете служить после того, как устроите все дела с живым,- сказал я ему.

-Иисус милосердный!- задрожал приор.

И в третий раз он призвал небесных покровителей христианского мира, увидев Фьямметту, появившуюся из-за полога повозки.

-И такая знатная госпожа не побоялась таких дорог!- пробормотал он, узнав, что встречает на пороге капеллы невесту Посланника.

Когда мы наконец уложили комтура в его прохладной келье, напитанной ароматом церковного воска, он крепко - чересчур крепко для испускавшего дух человека - взял меня за плечо и привлек близко к себе.

-Мне пора уходить, брат мой,- тихо проговорил он.- За мной остался долг: окончить свой рассказ, начатый в Халдии, и передать тебе последний привет ее наместника.

-Благодарю. Хотелось бы узнать, как поживает теперь этот веселый Архимед,- с беззаботной улыбкой проговорил я, как бы пропустив мимо ушей мрачное предупреждение комтура.

-На нашей грешной земле он более не поживает, - отвечал Эд де Морей.- Скоро минет семь лет с того дня, вернее той ночи, когда он вознесся в лучший мир и сделал это в полном согласии со своим достоинством. Ему можно позавидовать. Вспомни, брат, ночь нашего пути в Кигану. Вспомни высокую гору и крепость на ее вершине. А теперь вообрази себе огнедышащую пасть огромного вулкана, в которую превратилась вся эта гора. Пылающий корабль показался бы тебе попросту горящим перышком, если бы ты увидел то ужасное и величественное зрелище. На два своих годовых жалования Лев Кавасит купил лучшей китайской смеси селитры с серой и наполнил ею отопительные трубы, проложенные в стенах крепости. Когда во Дворце узнали о его неповиновении, Лев Кавасит был тотчас лишен наместничества, но явиться во Дворец он наотрез отказался. Тогда за ним был послан отряд личной стражи императора. Лев Кавасит не стал губить подневольных душ. Напротив, он заранее выпроводил всех своих воинов и слуг вон из крепости и выпустил из клеток на волю всех диковинных птиц, а из водоема - в речку всех рыбок. Затем он устроил себе самое роскошное пиршество, на которое только был способен и, совершив возлияние за здоровье всех своих живых друзей и за упокоение всех усопших, поджег пропитанную маслом веревку, которая тянулась к ближайшей трубе. Все его великолепные покои, которым позавидовали бы и римские цезари, обратились в огненный вихрь. Тот огненный вихрь затмил половину звезд. Грохот раздался такой, что кони, стоявшие на дальних перевалах, не могли устоять на ногах. Поговаривали, что вспышку над горами заметили даже в Трапезунде.

-Тебе довелось увидеть этот последний фокус Архимеда?- вопросил я.

-Да,- ответил комтур.- Он пригласил меня еще той ночью, когда мы были у него, точно рассчитав день императорского гнева. Он даже указал мне перевал, с которого можно подивиться этому невиданному зрелищу в полной мере. Я обещал ему, что приду. Я встретил на перевале одного из его доверенных людей, который тут же отправился в крепость. Мне кажется, что Лев Кавасит даже задержал свое представление на один день, дожидаясь меня.

Тутто Лев Кавасит, бог механики и точных расчетов, оказал и мне неоценимую услугу!

-Вот и теперь, брат, как раз появился повод к тому, чтобы ты выполнил еще одно обещание,- сказал я и навис над комтуром грозной тучей.- Я приложил немало трудов, чтобы довезти тебя живым до капеллы Ордена, боясь, что твой труп останется в чужих пустынях. Ты обязан исполнить мою просьбу.

-Я готов, брат,- тяжело вздохнул комтур.- Если это дело мне будет по силам.

-По силам,- уверенно подтвердил я.- Обещай мне... нет, обещай нам обоим, брат,- с этими словами я привлек к ложу Фьямметту, стоявшую на шаг позади,- что ты не станешь умирать еще двенадцать дней. Ты должен продержаться еще ровно двенадцать дней. Затем ты узнаешь кое какую новость, кое-что увидишь и тогда окончательно решишь, оставаться ли тебе на этой грешной земле до конца отмеренного вовсе не тобою срока или же, проявив своеволие, отказаться от воли к жизни. Обещай мне, брат.

-Что ты задумал, брат?- с тревогой спросил комтур.

-Раз тебя еще беспокоят чужие замыслы, значит, ты еще оглядываешься назад и в настоящие покойники совсем не годишься,- с усмешкой заметил я.- Обещай.

Рыцарь Эд де Морей закрыл глаза и, немного помолчав, произнес то, что я и хотел от него услышать.

Без промедления выйдя из кельи в темный коридор и выведя вместе с собой Фьямметту, я прошептал ей на ухо:

-Я должен отлучиться из капеллы, как рассчитываю не более, чем на двенадцать дней. Я надеюсь, что мне удастся поднять брата на ноги. Я хочу привезти этому старому, уставшему от жизни холостяку хорошую невесту.

-Невесту?!- обомлела Фьямметта. Несказанное удивление Фьямметты мне тоже было на руку.

-Невесту!- решительно подтвердил я.- Редкостную, скажу я вам, сударыня, невесту. Может быть, мне удастся пронзить одной стрелой двух уток - и я смогу встретиться с дервишем в тех же местах, где водятся невесты рыцарейтамплиеров, дающих обет безбрачия.

В любом из глаз Фьямметты я мог бы утонуть, как в морской пучине, такими огромными и бездонными сделались они в эти мгновения.

-Мой брат должен продержаться двенадцать дней,- продолжал я.- Радость моя, вы тоже должны выдержать двенадцать дней моего отсутствия. Иначе невозможно. Кто еще здесь сможет ухаживать за раненым так же искусно, как это делаете вы? Кроме того, Эд давал обещание нам обоим, и потому, видя вас постоянно перед глазами, он просто посовестится умереть, даже в мгновение крайней слабости. Такие рыцари, как он, своего слова не преступают.

Скорее безумная затея с невестой, чем необходимость попечения о раненом, полностью обезоружила Фьямметту. Она только поцеловала меня в лоб и тихо, покорно проговорила:

-Я буду непрестанно молиться о вас, мессер.

-Молитесь о нас обоих, сударыня,- ответил я ей.

Не прошло и часа, как Румская капелла Ордена бедных рыцарей Соломонова Храма превратилась в маленький камешек, затерянный на краю земного предела, да и сама Конья уже смогла бы поместиться на моей ладони.

Я гнал коней во всю мочь и гораздо раньше, чем рассчитывал, достиг того самого места у реки, где вернул меня в явь, а, возможно, и в земную жизнь мудрый дервиш Хасан по прозвищу Добрая Ночь. Здесь я, действительно провел еще одну ночь, оказавшуюся не слишком доброй, поскольку мои надежды не сбылись и дервиша я так и не дождался. Признаюсь, что я не сошел бы с того места еще неделю, если бы мне удалось выторговать у брата месячный срок.

Я оставил обоих коней выше в горах, в небольшом ущелье, что было покрыто скупым кустарником, а сам двинулся дальше.

Три дня я прыгал по утесам, как горный козел, и на исходе третьего дня уже был готов впасть в отчаяние. В полном изнеможении я уселся на самом краю одной из пропастей и стал смотреть, как солнце медленно скатывается в ложбину между двумя заснеженными, не доступными для человека, вершинами.

Позади меня раздался стук камня, сорвавшегося со склона горы. Тотчас вскочил я на ноги и повернулся - и замер, пораженный тенями, словно выведенными на склонах китайскими чернилами. Я видел зубчатые стены грозной цитадели, неприступные башни и отверстия бойниц.

Опрометью повернувшись на другую сторону света, я обнаружил и каменное воплощение цитадели, которую еще несколько мгновений назад не мог отличить от нагромождения скал. Эта цитадель возвышалась прямо надо мной по другую сторону пропасти.

-Рас Альхаг!- содрогнувшись, прошептал я.

Итак, на закате дня мне помогло солнце, а ночью мне пришла на выручку луна. Она проложила по камням свои серебристые дорожки, которые и перевели меня через пропасть прямо под стены цитадели.

Зная, что грядущий день моего путешествия. по горам Тавра будет труднее и опаснее всех предыдущих, взятых вместе, я укрепил свои силы непродолжительным сном, свернувшись пособачьи под самой высокой и неприступной кладкой.

С первыми лучами дневного светила я встал на ноги, и, пока солнце поднималось к вершине небосвода, я, словно торопясь следом за ним, карабкался вверх по крепостной стене. Я благодарил Бога за то, что некогда Он надоумил меня не унывать в темнице и не терять там времени даром. Теперь безо всяких кинжалов, посредством всего двадцати пальцев, я взбирался по отвесной круче с быстротою напуганного таракана.

Мне показалось, что я даже обогнал солнце. Двор крепости был так знаком, что на одно мгновение меня охватило чувство, будто я вернулся домой. Я видел ту самую башню с дверцей, приоткрытой не менее десятилетия тому назад. Видел травинки, которыми та дверца обросла, и даже какие-то голубые цветочки, в прошлый раз отсутствовавшие, поскольку тогда уже начиналась осень. Я видел тот самый колодец, вокруг которого до сих пор валялись восемь мертвых тел, восемь скелетов, облаченных в истлевшие лохмотья.

Без всякого страха я пересек двор цитадели, не решившись, однако, заглядывать в колодец, а затем без всякого страха протиснулся через щель при оцепеневшей дверце и стал вновь подниматься наверх. Ступени были усеяны костями и ржавым оружием.

В ту самую комнату, где происходило мое неудачное пиршество, я заглядывать тоже не стал, а сразу поднялся на верхнюю площадку, властно оглядел весь ослепительный горный простор и, повернувшись лицом на Восток, возгласил на ассасинском наречии:

-Акиса! Я пришел! Я жду тебя!

И к этому призыву я добавил одно слово, то самое тайное слово, которое было произнесено мною во Дворце Филиппа от Капетингов, слово высшей власти в братстве ассасинов, очень короткое слово, которое в переводе на язык простых смертных могло бы прозвучать так: "Я, песчаная змея, опускаю свою голову в воду".

Вслед за тем я спустился на несколько ступеней вниз и безо всякого страха толкнул знакомую дверь. С тяжким скрипом она отворилась, и я вошел внутрь.

За минувшие годы ничего не изменилось и здесь, будто я оказался единственным человеком, попавшим сюда с тех самых пор, когда здесь происходил удивительный поединок, случившийся, по всей видимости, как во сне, так и наяву. Я увидел перерубленный стол, разбросанные блюда, косточки плодов и некогда искусно изжаренных фазанов. Я подумал, что семь лет назад мой собственный голод изготовил все эти яства во сне, а затем вынес их с кухни сновидения в опасную явь.

Я уселся на самый конец длинной лавки, взяв в руки серебряный поднос, отшлифованный до зеркального блеска. и отвернулся от двери к стене. Свет из высокого окошка широкой полосой опускался вниз позади меня, прямо к самой двери.

Мне пришло в голову, что там, наверху, я совершенно напрасно тратил силы на крик. Можно было позвать Акису самым тихим шепотом - и она пришла бы без промедления.

Мое сердце не успело ударить и тысячи раз, как в проеме двери беззвучно появилась хрупкая фигурка, похожая на юного герольда, отражение которой я заметил на глади подноса.

Я был уверен, что у Акисы нет ни желания, ни приказа убить меня в этот час. Я знал, что она, однако, бросит в меня одну из своих смертоносных звезд. Я знал, что она сделает это, дабы обезвредить мою правую руку. И молниеносно прикрыл подносом правое плечо.

Серебряный поднос содрогнулся таким громким звоном, что у меня заложило уши. Жало отлетело прочь и царапнуло стену.

Спустя одну четверть мгновения я уже стоял лицом к Акисе, прикрывая подносом грудь.

Голос, мною услышанный, несомненно принадлежал уже не какой-нибудь злой и пронырливой девчонке, а настоящей повелительнице ассасин, царице недоступных вершин, окружавших эту призрачную цитадель.

-Ты звал меня, Посланник,- выказывая совершенное спокойствие, промолвила Акиса.- Я пришла. Что тебе?

-Ты осталась в дверях,- коварно заметил я.- Ты опасаешься меня?

Не отвечая ни слова, Акиса Черная Молния сделала три шага навстречу.

Она стала еще прекрасней! Губы ее стали еще спелее, черные пропасти ее глаз стали еще глубже.

Я с великим трудом сдержал порывистый вздох и твердо сказал самому себе: "Сейчас перед тобой злой демон - и не более того. Злое и опасное искушение - и не более того. Будь начеку".

-Ты нужна мне,- властно произнес я.- Есть человек, который должен умереть от твоей руки. Но я сомневаюсь в тебе. Я слышал сказки о твоем коварстве, но мои глаза видели только твои промахи - три промаха и ни капли крови.

Акиса Черная Молния сделала еще один шаг навстречу. Быстрым движением она сорвала с головы темный тюрбан - и по ее плечам рассыпался, а вернее сказать, прямотаки обрушился на плечи водопад роскошных волос черноты воронова крыла. И я увидел тонкую косичку, протянувшуюся вниз через ее висок и щеку. Не менее дюжины узелков из золотых нитей было вплетено в нее, и по этим узелкам, принятым среди высшего круга ассасин, можно было сосчитать число смертей, принесенных Черной Молнией в шатры, дворцы и караваны.

Медленно подняв руку, Акиса указала пальцем на один из узелков.

-Султан Масуд,- коротко назвала она бедную душу, некогда вылетевшую из тела и запутавшуюся в ее густых волосах.

-Где было место Филиппу от Капетингов?- спросил я, ничуть не удивившись такой новости.

-Здесь,- коснулась Акиса середины косички.

-Почему же ты не пришла за ним снова?- задал я еще один вопрос.

-На пути встал Посланник,- был мне ответ.- Старец признавал твою волю, а срок ее печати - вечность. Ты вставал на моем пути. Там, куда ты не приходил, ты мог бы найти след имама.

И с этими словами Акиса быстро пропустила всю косичку между пальцами.

-Тогда покажи мне, где место франка Эда де Морея?- повелел я.

Акиса Черная Молния непоколебимо стояла на своем месте, но что-то дрогнуло перед моими глазами: не то прозрачный эфир, не то солнечный свет, исходивший вниз из высокого окна.

-Ему место - первому,- глухо ответила она, более не притрагиваясь к своему богатству - золотой грозди мертвецов.

-Ныне в твоей воли оставить его последним,- изрек я.- Я приведу тебя к нему. Он не станет защищаться. Я сойду с твоего пути и сниму печать своей воли.

Акиса отступила на шаг назад, и я подумал, что никак нельзя подпустить ее к двери. Тогда я осторожно двинулся в правую сторону, намереваясь хотя бы отчасти обойти ее с "фланга".

-Нет,- услышал я тихий голос, который не мог принадлежать злому духу.

-Обстоятельства таковы,- сказал я на простом арабском наречии, продолжая переступать вправо,- что он получил двойное ранение - в плоть и душу. Теперь нужен искусный удар, который разом прекратит его муки.

-Нет,- донесся до меня едва слышный стон.

-Тогда я ставлю перед тобой выбор, Акиса,- громогласно изрек я, вообразив себя повелителем ассасин, самим Старцем Горы.- Убить франка Эда де Морея или стать ему женой.

Хрупкая фигурка черного "герольда" содрогнулась, а луч солнечного света остался непоколебим.

-Нет!- неосязаемо шелохнулся эфир, наполнявший мрачную башню.

Я вовремя воспользовался смятением гордой Акисы и совершил один из тех необыкновенных прыжков, которым был обучен в непроницаемом сумраке своей прошлой жизни. Я оттолкнул от себя каменные плиты пола, перевернулся в полете через голову и, уже падая вниз, ударил ногой по двери и с треском захлопнул ее. Я хотел, чтобы на внутренней стороне двери оказался засов - и мое желание исполнилось наяву. Одной десятой части мгновения мне хватило, чтобы плечом задвинуть его и вновь укрыть свою бренную плоть зеркальным подносом. Яркая искра мелькнула в луче света - и новая смертельная звезда оглушительно ужалила мой щит.

-Убей франка Эда де Морея или стань ему женой!- властно повторил я свое повеление.

-Нет!

Тогда я вновь произнес ассасинское слово власти, которым владел по праву, данному мне, как я был теперь уверен, едва ли не самим Старцем Горы в ночной тьме моей неведомой жизни.

И даже на это священное слово Акиса ответила отказом, тем самым отрекшись и от своего смертоносного братства. Это ее неповиновение было добрым знаком, но таило в себе и новую опасность.

"Вот еще одна маленькая песчинка упала в утробу дьявольского механизма",- подумал я и весело проговорил:

-Значит, мне придется сделать то, что не удавалось еще ни одному из смертных: поймать настоящую молнию голыми руками.

Вечности предстояло вместиться в ближайшие дватри мгновения. Чтобы обезвредить Акису, нужно было первым делом обхватить ее, обнять крепче, чем обнимал я когда-то в райском уголке Флоренции мою прелестную Фьямметту, придавить к полу. В этих объятиях и таилась для меня самая страшная опасность. Заключив в объятия Акису, я мог бы превратиться в кусок теплого, а потом и остывшего теста.

Однако в своей новой жизни я был уже не одинок, а потому цена моей смерти была очень высока, слишком высока, покрыть ее не хватило бы никакого египетского наследства.

Потому я помолился и превратил свое сердце в камень.

Я знал, что смогу поймать Акису только ястребиным наскоком, только посредством одного из своих жонглерских прыжков.

Я стал отходить от двери, снова двигаясь по кругу, как бы оставляя взору Акисы дверь, несомненно ставшую для нее более вожделенной целью, чем смерть всех ее врагов.

Она тоже стала двигаться по дуге, огибая разрубленный стол и прижимаясь спиной к стене.

Я поймал подносом солнечный луч, на одно мгновение направил его прямо в глаза Акисе и тут же отвел его в сторону, как бы обнажая свой левый бок.

Я успелтаки подставить поднос против пущенного в меня жала, оно клацнуло по его краю, и я глухо вскрикнул, сделав вид, будто оно, отскочив, сумело укусить меня за руку.

Черная тень метнулась к двери, а спустя одну сотую часть мгновения я уже летел ястребом над остатками древнего пиршества. И не успела Акиса сдвинуть засов на ноготь в сторону, как я обрушился на нее всем телом, вмял ее в дверные доски, вцепился руками ей в плечи, а коленями обхватил бедра, и, тут же оттолкнувшись от двери, опрокинулся вместе с ней навзничь.

Первый удар был так силен, что ворот ее плотной холщовой одежды втиснулся под край засова и при падении с треском разорвался, раскроив легкую ассасинскую амету от плеча до самого пояса.

Смягчив падение Акисы своим собственным телом, я тут же перекатился на живот, пытаясь придавить ее к полу, но она, сумевтаки извернуться, оказалась передо мной лицом к лицу и вцепилась мне когтями в шею. Ее великолепные волосы черным вихрем разметались по полу - теперь смотреть бы на них и любоваться, но куда там!

Освободиться от ее хватки не составляло труда - мои руки мне подчинялись вполне, да вот только глаза и сердце были не слишком стойкими воинами. Невольно отступили мои глаза от злобных глаз Акисы и не утерпели - приметилитаки матовую гладь прекрасной груди и темную округлость соска, способную поглотить все силы самого Антея.

Я дрогнул всего на одну сотую мгновения, но, хвала моей обновленной памяти, я хорошо помнил, что должно последовать за этой мимолетной потерей сил.

Акиса извернулась подо мной, как кошка, но не успел ее сапожок коснуться моей скулы, как я уже откинулся назад, перехватывая обеими руками ее ногу. Увесистую зуботычину я получилтаки, но, отброшенный в сторону, успел прихватить с собой и само метательное орудие.

Итогом броска оказалось то, чего я и хотел: мне удалось обхватить Акису сзади и прижать ее лицом к полу. Теперь требовалось вытрясти все оставшиеся у нее в запасе шипы и ядовитые зубы, но змея все еще шипела под ястребом и шипела так злобно, что я решил ради своей целости обойтись с ней более грубо. Я успокоил себя тем, что ассасинов учат терпеть боль в сотни раз более жестокую.

Быстро перевернувшись вместе с Акисой на спину, я ударил ее согнутым большим пальцем руки в нижнее соединение ребер и тут же вновь придавил лицом к полу.

Акиса сразу обмякла подо мной и захрипела. Теперь уже безо всякого труда я вывернул ей руки за спину, достал у себя из-за пояса приготовленную для этого мгновения цепочку и легко стянул ее запястья этими необременительными кандалами.

Оставалось только проявить в последний раз всю полноту моей власти над нею. Я запустил левую руку в ее волосы, густые, шелковистые, такие великолепные, что сердце мое дрогнуло - но я взнуздал свое сердце, как норовистого жеребца; я нагнал на себя злости, вспоминая про все железные зубья, готовые пронзить мою грудь; я надавил Акисе коленом на хребет между лопатками; я достал из-за пояса маленький кинжал, припасенный мною еще на текийских дорогах; я немилосердно потянул за волосы ее голову назад и приставил острие кинжала к ее гортани.

-Ты слишком долго охотилась за рыцаремфранком!- свирепо прорычал я.- Ты слишком долго ненавидела его, чтобы не полюбить. Отвечай мне: любишь ты его?!

Акиса отвечала тем же злобным шипением.

-Говори же!- требовал я и с еще большей жестокостью тянул ее за волосы и еще немилосерднее давил острием кинжала на ее шею.- Любишь его?!

Акиса издала слабый стон, и такая же слабая судорога пробежала по ее телу.

-Можешь не отвечать,- уже с полным хладнокровием изрек я и отвел от ее шеи острие, и разжал левую руку.- И так знаю: ты любишь его.

Затем я быстро отскочил в сторону и, достигнув двери, опустился на пол. Я сел, бессильно вытянув ноги, и, привалившись спиной к дверным доскам, стал наблюдать за Акисой.

Поначалу она лежала без движения, потом повернулась на бок и, подтянув ноги к животу, стала бесцельно глядеть да-то в сторону.

Через некоторое время она с большим трудом поднялась на колени, встала на ноги и, пошатываясь, направилась к противоположной стене. Там она бессильно опустилась на пол, прижалась спиной к мрачной гранитной кладке и, гордо закинув голову, вперила в меня взор поверженной, но не побежденной принцессы ассасин.

-Освободи мне руки,- донесся ее слабый, но повелительный голос.

Край аметы сполз с ее плеча и обнажил ее последнее, но и теперь самое действенное оружие.

И я оцепенел.

Но вовсе не прекрасная округлость ее груди остановила мой взор, обратив меня в камень.

Прямо под грудью я заметил большое родимое пятно звездообразной формы, пятно, которым был помечен и я, безымянный граф де Ту.

Моя сестра!

Акиса Черная Молния - моя сестра!

Принцесса ассасин - моя сестра!

Урожденная графиня де Ту! Дочь Милона Безродного и арабской невольницы по имени Гюйгуль! Тот самый младенец, который побывал на руках великого мастера ловушек Льва Кавасита и удивил даже самого дервиша Хасана по прозвищу Добрая Ночь!

О, как я возрадовался! Какие тяжкие кандалы упали разом с моего сердца, измученного любовью к двум красавицам, "беленькой" и "черненькой"!

Кровь вскипела в моих жилах. Останься я тем же юнцом, не изведавшим жестокого бесстрастия казематов Шинона, вскочил бы и пустился бы в пляс. Но теперь я умерил свою радость, взнуздал ее, как норовистого жеребца, и только своего облегченного вздоха не успел удержать за хвост.

Я не торопясь поднялся на ноги и, еще не сделав ни одного шага к своей, так жестоко обиженной мною сестренке, бросил к ее ногам свой кинжал.

-Я освобожу твои руки,- пообещал я ей,- и тогда ты сможешь посчитаться со мной. Только целься в одно место.

Тут я с наслаждением сбросил с себя пропитавшуюся потом рубашку и ткнул пальцем в темную звездочку на моей груди:

-Вот сюда!

Акиса вскрикнула, вскочила на ноги, опрометью бросилась мне навстречу, замерла в двух шагах от меня и, покачнувшись, едва не упала.

Я успел поддержать ее.

-Брат!- прошептала она.- Брат! Ты пришел!

Она рухнула на колени и, напугав меня тем, что со всего маху ударила лбом об камни пола, тут же затряслась в рыданиях.

Я кинулся на пол и обхватил ее всю руками, обнял мою вновь обретенную сестренку - но уже вовсе не той ястребиной хваткой.

-Успокойся, сестра! Успокойся!- зашептал я ей в ухо, сомневаясь, слышит ли она меня сквозь такие густые локоны.- Теперь все будет хорошо! Успокойся! И прости меня. Я признал тебя только сейчас, увидев родимое пятно. Мы могли убить друг друга.

О последних словах я пожалел, поскольку моя младшая сестренка Акиса заревела пуще прежнего. Так я узнал, что даже страшные ассасины способны плакать, но, может быть, на это был способен только один, самый непобедимый ассасин, и то - лишь в тот час, когда освободился от колдовских чар всех тайных слов.

Я стал гладить ее по шелковым волосам со всей нежностью, которую только мог вычерпать из своей души. Крохотные искоркимолнии сверкали с легким треском под моими пальцами, и я теперь гордился тем, что, хоть у меня и нет еще никакого имени, зато я - брат Черной Молнии, поражающей вершины неприступных скал.

Акиса затихла, дыхание ее стало ровным и спокойным, и вот я обомлел, заметив, что она простонапросто заснула, пригревшись в моих руках.

Так я сидел, боясь шелохнуться не менее получаса, пока у меня совершенно не онемели, мертвенно похолодев, обе ноги. Тогда я подумал, что никак нельзя больше терять время, и легонько потряс мое новое сокровище.

Акиса испуганно встрепенулась, открыла глаза и, увидев меня, надумала всплакнуть еще раз.

-Довольно, сестренка!- прикрикнул я на нее.- Нам пора торопиться!

-Брат!- блаженно прошептала она.- Ты пришел! Я ждала тебя всю жизнь. Я думала, что тебя нет.

-Вообрази, что такая глупость приходила и мне в голову,- признался я и, пристально посмотрев ей в глаза, грозно вопросил: - Станешь женой франка?

-Я сделаю все, что ты мне прикажешь, брат,- блаженно улыбаясь, ответила Акиса.

Тутто до меня дошло, что по сути дела мы все представляем из себя довольно необычную семейку.

-Дело в том, Акиса, что он в определенной степени приходится братом и нам обоим,- унимая растерянность, заметил я.- Однако в нашем семействе между тобой и рыцарем Эдом де Мореем родственная связь является наиболее протяженной. У тебя и него общий предок - только одна единственная бабка. Всегото одна бабка. Так что если и возникнут временные трудности, то они будут скорее духовного, нежели кровного рода.

-Я сделаю, как ты скажешь, брат,- глядя на меня слегка помутневшими и, я бы даже сказал, пьяными глазами, промолвила Акиса.

-Но признайся наконец!- возмутился я.- Если он согласится, а не согласиться он уже не может, ты готова стать ему женой по своей воле?

Акиса сладостно вздохнула и, сильно зажмурившись, прошептала:

-Я думаю, что никогда бы не смогла его убить. Разве только ранить. В плечо или в бедро... Нет, только в руку, только в левую руку... Хорошо бы ты освободил мне руки, брат.

Я не нашел ничего лучшего, как только глупо расхохотаться, и смех стал разбирать меня все сильнее и сильнее, так что из глаз моих обильно потекли слезы, а пальцы мои задрожали, отчего я долго не мог распутать цепочку, пленившую мою опасную сестру.

Я долго трясся, как одержимый болезнью "опившихся шакалов", что случается с этими хищниками, когда они лакают воду из луж на маковых лугах во время цветения.

Тем временем, наконец избавившись от цепи, Акиса неторопливо убирала волосы и накручивала на голову тюрбан. Она не обращала никакого внимания на приступ "шакальей болезни", случившейся со мной, вероятно, посчитав ее естественной отдушиной от всех опасностей, которые мне пришлось перенести, защищая свою жизнь маленьким подносом для одного винного кувшина.

Мой смех прервался, когда я вновь увидел перед собой настоящего ассасина с холодным взглядом и плотно сжатыми губами.

Акиса пособирала с пола свои шипы, бросив только один, изрядно погнувшийся об мой "рыцарский щит", и решительным шагом двинулась к двери.

Я хотел было обогнать ее, но она выставила руку, удержав меня на шаг позади:

-Нас могут ждать,- сухо сказала она, а ее глаза вновь были ясны и грозили ударами молний.- Я знаю это место лучше, чем ты.

"Вряд ли кто-нибудь остановит нас теперь,- подумал я,- всех таившихся здесь врагов я перебил еще в прошлом сне, а рыцарь Эд нам теперь не опасен".

Я оказался прав: мертвое безмолвие повелевало этими покинутыми стенами и бойницами. Одно вызывало смутную опаску - тот самый колодец в нижнем дворе цитадели. Но Акиса стремительно повела меня стороной от него, шагах в двадцати от всех оставшихся в его глубине тайн, и я был тому только рад.

Спустя еще немного времени на краю одного из скалистых обрывов я помог Акисе спуститься вниз с помощью веревки и невольно вспомнил о самой первой встрече с сестренкой. Оказавшись вместе с Акисой на дне ущелья, я спросил сестру, для чего ей потребовалось тогда выдавать себя за одну из рабынь, которых водят по улицам, как коз, на поводке.

-Наш Старец Горы слишком поздно узнал о готовящемся в Конье мятеже,- отвечала Акиса,- и о том, что султана Масуда собираются "свергнуть живьем", дабы добиться от него при свидетелях отречения в пользу племянника, одного из заклятых недругов ассасин. Поэтому султан Масуд должен был умереть не позднее, чем за мгновение до своего свержения. Нам было известно также, что визирь приказал с полудня предыдущего дня не пускать в город чужаков. Войти можно было разве что под покровительством Хасана Добрая Ночь или другого шейха. Конийских торговцев рабами, однако, пропускали, не чиня препятствий.

-Если бы рыцарьтамплиер Эд де Морей был поражен твоим шипом на площади, то не известно, проникла бы ты во Дворец со своей смертоносной целью или нет,- заметил я.

-Он был неудержим,- с блаженной улыбкой на губах проговорила Акиса и подняла глаза к небу.- Он мог упредить даже меня. Я хотела придержать его, замедлить его движение. Не думай, что я могла тогда убить его, хотя мне приказывали сделать это. Он был так красив и несокрушим на своем коне.

"Оказывается, эта песчинка, попала в дьявольский механизм гораздо раньше моей", - усмехаясь, подумал я.

В первую же ночь, проведенную нами в предгорьях Тавра, Акиса поведала мне свою историю. Я дал ей клятву не раскрывать тайны ассасин, которые мне стали известны с ее слов, поэтому я и оставил в ее рассказе упоминания только о тех событиях, которые были в какой-то мере связаны с моими собственными необычайными похождениями.

РАССКАЗ АКИСЫ ЧЕРНОЙ МОЛНИИ, АССАСИНА ДЕВЯТОЙ СТУПЕНИ

Меня назвали по имени древней аравийской царицы, славившейся своей мудростью и красотою, а также умением побеждать злых демонов.

Мне не ведомо, от кого я получила это имя - от отца с матерью, которых я никогда не знала, или же по воле и прихоти иного человека. Старец Горы сказал, что получил меня из рук некого кутба, то есть мудреца, освобожденного от дней и дорог и способного пребывать сразу в нескольких местах. Тот кутб говорил Старцу, что из меня выйдет искуснейший фидаин, достойный самого высокого посвящения.

У меня было еще множество недолговечных имен: одни появлялись, цвели целое лето и потом бывали брошены в огонь, подобно полевой траве, другие появлялись на закате и на рассвете исчезали, подобно бабочкамподенкам.

Когда меня, только оторвав от груди кормилицы, вместе с другими малолетними ассасинами высшего круга планет, уже учили подражать бегу пауков и их умению прятаться в щелках,- тогда я звалась Глазком Каракурта. Когда я освоила искусство ползать позмеиному, то в продолжение целого месяца именовалась Эфой Сухого Русла.

Четырьмя годами позже меня часто сажали между двумя чужестранными торговцами, которые разговаривали то на одном непонятном мне языке, то на другом, то на третьем. Не разбирая ни слова, а только успевая приглядываться к их лицам, я должна была догадаться, о чем они ведут речь. "Шерсть!" - громко кричала я, а в другой раз: "Лошади!" или "Масло!" - и тут же меня награждали куском сладкого лукума. Если же случалась ошибка, тогда я оставалась без всякого лукума, а за шиворот бросали колючку, которую приходилось терпеть до первой звезды. А кроме того, я должна была поднимать руку, как только торговцы, не подавая вида, начинали говорить обо мне и называть имя, которое они загадывали между собой и произносили среди прочих слов в эти мгновения.

Учителя древней мудрости греков называли меня Эринией, проповедники от манихеев - Зрачком Зона, а индийские факиры - Чакрой Кали.

Когда мне в первый раз удалось поразить Зубом Кобры солнечный зайчик от маленького зеркальца, повешенного на ивовой ветке, которую неистово теребил пустынный ветер хамсин, меня нарекли СоколомСГорыальДжуди.

Черной Молнией я стала с того дня, когда по воле Старца Горы совершила одно из жертвоприношений и, оказавшись со всех сторон окруженной мстителями, поднялась на вершину минарета. Оттуда, с высоты минарета, мне пришлось прыгнуть на купол мечети. Я расправила свою черную накидку, развела руки в стороны и стремглав кинулась вниз, чудом оставшись в живых и сломав только два пальца на левой руке.

И все мы, "бессмертные фидаины высшего круга планет", именовались "ангелами имама", грядущего в мир со знаками и силой верховного властителя судеб. В промежутках между исходами в нижние селения простых смертных мы пребывали в райских садах, овеваемых ласковым ветерком. Мы наслаждались изобилием чудесных плодов и бившими из-под земли ключами козьего молока и алого вина. Мы вдыхали ароматы волшебных благовоний, открывавших нашим глазам недоступные сферы звезд.

Мое сердце билось в полном согласии с волей Старца Горы до того самого дня, когда я увидела франкского рыцаря на белом коне.

В тот день я нарушила обет.

Фидаин, даже из высшего круга, не может иметь имущества. У меня появилось имущество: жизнь этого франка. Я припрятала ее в самый глубокий тайник своего сердца.

На исходе того же дня мне привиделся во сне мудрый и добрый дервиш, который сказал мне: "У тебя есть брат".

Я ответила ему: "Все фидаины - мои братья". Тогда дервиш ласково улыбнулся мне и сказал: "Холодный эфир вершин, которым все вы дышите - вот что роднит тебя с братьямифидаинами. Теплая кровь, цена которой тебе известна,- вот что роднит тебя с твоим истинным братом".

"Он - фидаин?" - спросила я, познав второе из чувств, какие мне еще никогда не были знакомы. Это чувство было ни с чем не сравнимой, блаженной теплотою, какой не бывает в горах.

"Он - Посланник Истины",- отвечал дервиш. "Истина - в имаме,- сказала я.- Значит, он - Посланник имама?"

Дервиш с улыбкой покачал головой и промолвил: "Истина в том, что ты изменилась. Значит, мир не стоит на месте".

Я почувствовала страх и спросила волшебного старца:

"Что же мне теперь делать?"

"Оставайся прежней,- отвечал дервиш,- ибо сон легче яви, как ветер легче воды и камня, и потому сновидение достигает души быстрей, чем события достигают плоти. Твоему брату будет грозить опасность, но тебе удастся помочь ему".

"Каким образом?" - вопросила я. "Ответ - в тебе самой,- отвечал дервиш.- Ответ скрыт в том же тайнике, куда ты припрятала жизнь неверного".

Я, безродная сирота, была обязана Старцу Горы всем своим знанием и всей своей властью над низшими смертными. Прилежней, чем раньше, стала я исполнять его волю.

Однажды он сказал мне:

"Пришел тот, кто поразит всех наших врагов, скрывающихся в полуночных странах, где среди неверных наши братья возводят неприступную цитадель. Ты отнимала жизни тех, кто не достоин ее. Теперь ты должна сохранить жизнь того, кому она принадлежит по праву и кому суждено стать Ударом Истины".

В тот день, когда ты, брат мой, на дворцовой площади в Конье оградил франка от моей руки и напал на меня, ты всего на один час стал моим заклятым врагом. О, как была удивлена я потом во Дворце, когда, расправившись с султаном, вышла по тайным проходам в приемные покои и по знаку на твоей руке, Удару Истины, открыла, что ты и есть тот самый Посланник, о котором говорил Старец. Мне было ведено вывести тебя из Коньи и поместить во Дворец Чудесного Миража. Ты сидел перед кувшином, который принес во Дворец верный нам серхенг и пребывал в блаженном состоянии, не замечая вокруг себя ничего. Мне не составило никакого труда поднять тебя за руку с ковра и утянуть за собой в скрытые от простого глаза дворцовые ходы.

Теперь я обладала еще одной собственной тайной: радостью. "Если Посланник Истины защитил франка,- говорила я себе,- то и я, оставляя ему жизнь, не преступаю закона Истины".

Я и не предчувствовала, что Посланник может оказаться моим братом, о котором вещал удивительный дервиш!

Тот, который становился моим братом в сновидениях и которого я в своих ночных грезах не раз спасала от страшных казней и нападений, был не слишком похож на тебя. Он больше напоминал франкского рыцарятамплиера, был высок и гораздо старше.

Однажды мне приснилось, что его должны казнить за убийство султана. Я спасла его от мучительной смерти и очнулась со слезами радости, которые поспешила стереть со щек.

Первый раз в своей жизни я опасалась за чужую жизнь, оставляя Посланника в тех проклятых стенах, среди развалин Чудесного Миража. Вряд ли он мог постоять за себя: глаза его были мутны, блаженная улыбка не сходила с его губ, он шел за мной, как покорное дитя, так пробудив в моем сердце третье чувство, не ведомое мне до того дня. Дурманное вино владело его душой. Посланник изумленно оглядывался по сторонам, наслаждаясь видом райских садов и красотой прекрасных гурий. Я не могла ослушаться своего повелителя и покинула тебя в том самом месте, где мне было указано.

Не прошло и трех дней, как Старец призвал меня в горы и, хмуря брови, сообщил, что Посланника повели в Трапезунд по ложной дороге и теперь ему грозят новые опасности. И тогда я едва не отважилась на непозволительную дерзость. "Ложный путь начался еще раньше,- хотела было сказать я Старцу,- когда Посланник был оставлен в проклятом месте на произвол звезд. Хитрый враг мог упредить их благоприятное расположение".

Старец тем временем говорил мне о том, что Посланник не ведает о своем истинном предназначении, и, если он уклонится от верного пути; то его поступки будет нелегко предсказать даже с помощью звезд. С этими словами он вручил мне веточку пещерной омелы.

Что произошло с этой веточкой, тебе известно, мой дорогой брат.

Рыцарь Эд дважды вставал на моей дороге: тем памятным тебе утром, а потом - ночью, когда я спешила в Трапезунд, надеясь захватить Посланника наскоком, хотя бы на самой пристани. Я петляла на коне франка по перевалам в объезд Киганы, окруженной тысячами ловушек, и столкнулась с рыцарем в расщелине, всего в двух фарсангах от моря. Мне удалось легко ранить его и, оставив ему коня, которого он так любил,- обойти верхом, по крутому склону. Однако встреча с франкомтамплиером стоила мне одного драгоценного часа. Когда я наконец добралась до пристани, корабль флорентийцев уже пропал во тьме.

Я не боялась гнева моего повелителя, хотя ожидала, что гнев этот будет велик и сотрясет горы. Однако Старец, узнав о том, что флорентийский корабль уже покинул Трапезунд, напротив, довольно улыбнулся и сказал, что звезды исполнили предназначенное и Рас Альхаг, "Голова заклинателя змей", покровительствует Посланнику.

В ночь последнего новолуния той осени брови моего повелителя снова сошлись, подобно темным тучам на перевале. Помню, как я стояла перед ним, а он в молчании грел руки над железной жаровней с горячими углями и тени от пальцев затмевали его лицо. Наконец он сказал мне, что, поскольку я из числа высших фидаинов, то должна обладать знанием. Он сказал, что случилась беда хуже прежней: Посланник уклонился от пути и пропал. Он сказал, что его не могут найти ни на одном из трех путей, указанных звездами.

Старец опасался, что враги вызнали тайное слово, имеющее власть над Посланником и, похитив его, выжидают теперь часа, когда можно будет его использовать в качестве смертельного оружия против "внутреннего круга" Ордена. Старец сказал, что французский король хочет обладать слишком многим: как двуглавый дракон, он тщится проглотить разом двух жертвенных быков, забыв, что в желудке может поместиться только один. По словам Старца, король Филипп получил весть с Востока: "Отдай золото Египта - и тогда к тебе придет человек, который сокрушит Орден Соломонова Храма". Старец, зная об этой вести, предупредил фидаинов "внутреннего круга" и теперь, по его расчетам, удар должен был пасть только на тех, которые называли себя "северянами" и были нашими главными врагами. Однако король Филипп сумел при помощи Великого Магистра Ордена захватить священные реликвии Востока и теперь пытался повысить цену, требуя право на временное владение Палестиной. В том случае, если дальнейшие переговоры с королем Франции зашли бы в тупик, мне и предстояло одним движением руки прервать его царствование.

Одному из кипрских цирюльников было куплено дворянское достоинство, и тотчас у меня появилось еще одно имя, которое тебе известно, мой дорогой брат.

-Маркиза д'Эклэр,- кивнул я.- Маркиза "Молнии". Как же мне тогда сразу не пришло в голову истинное значение этого слова?!

Накануне того вечера, когда я встретила тебя, мой дорогой брат, Вильям Ногарэ сообщил мне, что король как будто окончательно склонился к обману и хочет обвести вокруг пальца и нас, и египетских шейхов, для чего вошел в сношения с иоаннитами, которые были готовы припрятать часть золота в своих подвалах.

Когда я увидела тебя, мой дорогой брат, я подумала, что Посланник совершил измену или действует под властью тайного слова.

Потом произошло то, о чем тебе известно, мой брат. Я готовилась повторить покушение какимнибудь иным способом, но на третий день получила известие, что король принял условия Старца и готов вернуть ему "золотую голову", священную реликвию, принадлежавшую первому шейху ассасин, благословенному асСабаху, "голову", обладание которой утверждало превосходство Старца над тремя другими шейхами нашего братства, скрывавшимися в горах Персии.

Когда я вернулась на Восток, Старец сказал мне, что звезды уберегли короля Филиппа, дав ему время исправиться, и заставили Посланника исполнить свою миссию в совершенстве.

В ту же ночь мне приснился добрый дервиш. Он сказал мне: "Спаси того, кто спас тебе жизнь".

На утро я встала пред глазами повелителя и сообщила ему, что мне приснился благословенный асСабах и приказал спасти жизнь Посланника. Впервые в жизни я увидела изумление на лице Старца. Он пригляделся ко мне и задумчиво проговорил: "Расположение невидимых нашим глазам звезд до сих пор оказывалось полезным для нас".

То, что произошло спустя четыре года, тебе известно, мой дорогой брат.

Вскоре Старец умер, и среди высших учителей нашего братства некоторое время продолжались распри и всякие нестроения.

В эту пору мне все чаще снился мой кровный брат. Иногда в миг пробуждения мне казалось, что надо скорее открыть глаза - и тогда я успею увидеть его наяву. Еще мне казалось, что он возьмет меня за руку и уведет в тот истинный рай, которого жаждет фидаин, до конца исполнивший свое предназначение. По числу жертв я давно превзошла своих "эфирных братьев".

И вот три дня тому назад я встретила того доброго дервиша наяву и поначалу не поверила своим глазам. Он сидел на берегу реки около маленького костра, на котором грелся медный чайник.

Я спустилась с коня, подошла к нему и осторожно потрогала его за плечо, все еще думая, что вижу призрака.

Он улыбнулся мне и приветствовал словами:

"Здравствуй, славная победительница драконов".

"Где же мой брат?" - только и нашлась я вопросить его.

"Скоро он придет за тобой и освободит от всех обетов, которые стали слишком тягостными для твоего проснувшегося сердца, он поведет тебя в тот неприступный замок, о котором ты тайно мечтаешь,- ласково проговорил дервиш.- Между тобой и твоим братом осталось одно препятствие".

"Какое?!" - так и встрепенулась я.

"Посланник Удара Истины",- отвечал дервиш.

"Он спас мне жизнь, а я, по твоему велению, святой человек, спасла жизнь ему",- в недоумении отвечала я дервишу.

"Всему свой черед",- усмехнулся дервиш и рассказал мне историю о человеке, который ночью испугался на дороге приближавшихся к нему всадников.

-Мне тоже известна эта история,- уведомил я Акису.

"Я укажу тебе место, где ты сможешь найти Посланника,- сказал, завершив ту смешную историю, дервиш.- Рас Альхаг. Он скоро придет туда".

Сомнение все еще владело мною, и я вновь обратилась к тому необыкновенному суфию:

"Свет мудрости, ты назвал Посланника ?препятствием? между мною и братом, которого я давно чаю увидеть наяву. Что я должна сделать с Посланником? Прервать его жизнь?"

"Близится день, когда тебе придется поступить только по своей собственной воле, по велению своего собственного сердца,- изрек дервиш,- ничего не зная о расположении звезд, ибо в тот день наступит долгожданное затмение твоей звезды. Когда Посланник увидит тебя наяву и произнесет приветствие, не торопись с ответом. Запомни, что ты первый раз идешь исполнять свою волю. Исполни ее - и последнее препятствие между сном и явью рухнет. Тогда ты встретишь своего брата".

То, что произошло спустя три дня и три ночи, тебе известно, мой дорогой брат.

-И все же, сестренка, ты поторопилась!- со смехом упрекнул я Акису.- Ты перепутала волю с упрямством, что едва не стоила жизни обоим, а вернее, даже всем троим.

Акиса побледнела и потупила взор.

-Ты, конечно же, прав, мой мудрый и бесценный брат,- покорно проговорила она.

На исходе десятого дня мы достигли ворот Коньи.

Я показал стражникам тангэ, данное мне рыцарем Эдом на подержание. Они мрачно переглянулись между собой, и старший изрек:

-Ты проезжай, а за этого воробья,- и он указал копьем на маленького "герольда", сидевшего позади меня на моем коне,- два дирхема.

-Два дирхема за "Сокола с горы альДжуди"!- вознегодовал я.- Да упадет небо на мою голову, если я отдам два дирхема! Ему цена - все золото Египта! Бери коня!

И я потянул за уздечку второго жеребца.

-Коня?!- обомлел привратник. Когда мы въехали в город, Акиса, обернувшись назад, крикнула юношеским голосом:

-В первую стражу мой господин принесет два дирхема и купит твоего коня!

Признаюсь, что так я и поступил, но до того часа произошло еще немало важных событий.

Сначала железный крест Ордена бедных рыцарей Соломонова Храма разделился надвое, пропуская нас во двор обезлюдевшей капеллы: в кузнице и других службах уже не горело огней, и ниоткуда не доносилось звуков мирного вечера.

-Как здоровье контура?- задал я приору единственный и самый главный вопрос.

-Благодарение Всевышнему, жив,- крестясь и вздыхая, отвечал приор,- жизнь теплится в нем, как огонек на фитиле, но, опасаюсь, мессир, что масла осталось только на донышке.

-Я привез того, кто наполнит светильник до краев,- твердо обнадежил я приора.

-А кто этот человек?- шепотом спросил приор.- Он слишком молод для искусного врачевателя.

-И тем не менее, он - лучший целитель ран, нанесенных в сражениях доблестным рыцарям,- уверил я его.

Фьямметта встречала нас на пороге братского жилища, раскрыв от изумления свой прелестный ротик.

Без всяких слов я дал ей понять, что здесь не место для радостных приветствий, и мы поспешили наверх, в отведенную для Фьямметты келью.

Раскрыв свой прелестный ротик еще шире, Фьямметта наблюдала за тем, как Акиса снимала свой ассасинский тюрбан, обнажая лицо и черное богатство своих волос, украшенных золотыми нитями смерти.

-Знакомьтесь, сударыня, с моей кровной сестрой,- невольно сдерживая улыбку, сказал я.

Ошеломленная Фьямметта переводила взгляд то на Акису, то на ее новоиспеченного братца, то - на мою расцарапанную шею и опухшие губы, то - на украшенный ссадиной лоб Акисы.

-Кровная сестра?- наконец пролепетала она.- Вы никогда не говорили мне, мессер, что у вас есть сестра.

Акиса не понимала потоскански, но зато, по старой привычке, быстро, куда быстрее меня, догадалась, что надо делать, и, распустив тесемки аметы, обнажила грудь. Я торопливо задрал вверх свою сорочку.

Тут Фьямметта встрепенулась и обхватила голову руками.

-Вот так чудеса!- радостно воскликнула она.

-Это еще только полчуда,- заметил я,- а настоящее чудо нам только предстоит устроить и - чем скорее, тем лучше.

-Значит, вы, мессер, хотите сразу представить невесту жениху?- озабоченно спросила меня Фьямметта.- Тогда ее нужно поскорее одеть достойным образом. Я думаю, вашей сестре мое новое платье будет как раз впору.

-Какое "новое платье"?- пришла и моя очередь изумиться второй половинке чуда.

Оказалось, что Фьямметта уже успела побывать у венецианских торговцев и - в счет моего годового дохода порядком разорить и без того разоренную капеллу.

Пока дамы, "беленькая" и "черненькая", занимались самыми важными и самыми тайными женскими делами, я проник в оружейный подвал капеллы и не обнаружил там ничего, кроме копий и луков, составлявших обычное вооружение тюркоплиеров. Лукто мне и был нужен. При свете масляного огонька я тонким каламом начертал на крохотном кусочке пергамента две звезды и два арабских слова: "ЗАТМЕНИЕ МИНОВАЛО". Затем подобрал стрелу с белым оперением и, привязав к ней пергамент, незаметно для приора выбрался на задний двор.

От такой беззлобной лжи, которую вполне можно было бы считать правдивее многих королевских, тамплиерских и ассасинских правд, священный кипарис, как мне показалось, даже не содрогнулся.

Лук я вернул на место и, зайдя на обратном пути к усердно молившемуся приору, еще раз бесстыдно встревожил его сердце, теперь - такими словами:

-Мессир приор, я слышал какой-то стук на заднем дворе, но никого там не заметил. Как вы думаете, что бы это могло быть?

Зато мое собственное сердце едва не выскочило из груди, когда я увидел своих дам, "беленькую" и "черненькую", блиставших красотой и роскошными одеждами.

-Пора,- еле переведя дух, сказал я им.- Комтур, конечно же, услышал, что я вернулся и вернулся в срок. Лишние волнения могут плохо отразиться на его здоровье.

Сдерживая самый греховный смех, мы подобрались к келье умиравшего комтура, и я, гордо и важно распрямившись, вошел к нему твердым шагом.

Рыцарь Эд де Морей был бледен и худ, но я не мог позволить себе никакого сочувствия.

-Брат комтур, я рад, что ты сдержал свое слово,- громогласно изрек я.- Он пришел.

-Кто?- с трудом вздохнув, тихо вопросил комтур.

-Посланный к тебе ангел,- отвечал я.

И с моим последним словом в келье появилась Акиса, накрытая с головы до самых колен легкой пеленою.

Глаза комтура блеснули, и он, в изумлении подняв голову, спросил меня внезапно окрепшим голосом:

-Ангел смерти?

-Его назначение, брат, зависит от твоей собственной воли,- весело проговорил я и быстрым движением сорвал с Акисы пелену.

Комтур содрогнулся. Его лицо внезапно побагровело и покрылось крупными каплями пота. Он откинулся на войлочное подголовье и шумно вздохнул, а вернее зарычал, словно утомленный тяжелой охотою лев.

-Мессир Посланник!- донесся из-за двери испуганный голос приора.

-Мессир приор, прошу вас подождать всего несколько мгновений!- отвечал я ему и, придав себе еще более величественный вид, для чего я даже подтянулся на носках, возгласил: - Ныне ввиду отсутствия Великого Магистра Ордена я, как Посланник Удара Истины и явленный Великий Мститель, волею, данною мне "Священным преданием" братьев, чаявших Истины, объявляю Румскую капеллу Ордена бедных рыцарей Соломонова Храма достойно исполнившей свое предназначение и потому подлежащей окончательному исходу из области временного земного устроения в область вечного духа. Волею Посланника Удара Истины и властью "Священного предания" я объявляю рыцаря Эда де Морея освобожденным от звания комтура Конийской, или Румской, капеллы Ордена Соломонова Храма, а также от обета безбрачия.

-Святые исповедники!- раздался за дверью дрожащий голос приора.- Мессир Посланник, умоляю вас! Великая новость!

-Что ты делаешь, брат?! Что ты делаешь?!- обливаясь жарким потом человека, уже побеждающего смерть, шептал тем временем рыцарь Эд де Морей.

-Волею Посланника Удара Истины,- непоколебимо продолжал я,- объявляю помолвку рыцаря Эда де Морея с госпожой Акисой, урожденной графиней де Ту, принцессой ассасин Черной Молнией, маркизой д'Эклэр.

И с этими словами я наконец совершил то, что мечтал совершить уже много лет: я наклонился и с самым искренним почтением поцеловал самую опасную руку всего поднебесного мира.

-Мессир Посланник!- вскричал за дверью приор, будто ему приставили к шее Большой Зуб Кобры.

-Войдите, святой отец,- любезно позволил я священнику.

Оказалось, что он совсем недавно проявил невиданную смелость: древко белоперой стрелы торчало из его кулака, хотя и трепетало, как огонек свечи на сильном ветру.

-Вот, мессир Посланник!- пробормотал приор, бросая испуганные взгляды то на рыцаря Эда, то на прекрасную Акису.- Священный кипарис вновь принял весть предания.

С самым невозмутимым видом я развернул кусочек пергамента, который был влажен от рук бедного приора, и показал его содержание рыцарю Эду. Тот, услышав о всех титулах Акисы и осознав свое новое предназначение, молча глядел на пергамент и на весь мир, как человек, нечаянно уцелевший при Ноевом потопе и выброшенный волнами на неведомый берег.

-Весть "Священного предания" подтверждает волю Посланника,- как ни в чем ни бывало заявил я.- Все концы сошлись, брат. Ничего не поделаешь.

-Что ты делаешь, брат?!- еще тише прошептал рыцарь Эд де Морей.

Однако я и слушать не желал его причитаний. Я обернулся и хитро подмигнул Фьямметте, которая появилась на пороге кельи, желая засвидетельствовать великое событие, свершавшееся посреди Коньи.

-А теперь, сударыня,- повелительно обратился я к Акисе,- удостоверьте печатью помолвки уста вашего жениха.

Царственной походкой Акиса подошла к ложу рыцаря Эда и, грациозно склонившись над ним, коснулась губами его уст.

-Что-то не верится мне,- с ехидством проговорил я,- что не учили ассасин высшего круга планет убийственным поцелуям гурий.

Тут Акиса вцепилась в рыцаря Эда, как ястреб, и так страстно припала к его устам, что он содрогнулся всем телом и, освободившись на миг, вздохнул с жадностью воскрешенного покойника.

С того дня мой брат пошел на поправку, а на следующий вечер он поведал мне небольшую историю. Она служила как бы окончанием истории, начатой еще в приятном обществе наместника Халдии Льва Кавасита. Мой брат назвал эту историю "не имеющей более никакого значения", но я, стремясь к полноте своего повествования, теперь оставляю ее на пергаменте в виде высохших чернил как

ТРЕТИЙ, ПОСЛЕДНИЙ И САМЫЙ КОРОТКИЙ РАССКАЗ ЭДА ДЕ МОРЕЯ, РЫЦАРЯ ОРДЕНА СОЛОМОНОВА ХРАМА, БЫВШЕГО КОМТУРА КОНИЙСКОЙ КАПЕЛЛЫ

В Акре незадолго до ее падения отец однажды сказал мне:

"Вся моя долгая жизнь и все мои бесконечные странствия убедили меня только в одном: нельзя верить ни королям, ни Папе, ни Великим Магистрам. Все они - невольники какой-то страшной тайны, которой лучше не знать никому из нас, простых смертных. Послушай, сын. Я хочу, чтобы ты отправился в Рум, в Конийскую капеллу Ордена и служил ее цели верой и правдой. Мне открыто ?Священное предание?.

Он поведал мне это "Священное предание", и оно, конечно же, показалось мне самой неправдоподобной историей из всех, которые мне были известны.

"Отец!- с изумлением обратился я к своему родителю.- Ты только что сказал, что нельзя никому верить. Как же можно верить этой странной истории? Она похожа на явный обман, на явную ловушку".

"Именно поэтому я и предлагаю тебе поверить в нее всей душой,- проникновенно отвечал отец.- Цель, провозглашенная ?Священным преданием? чиста, как луч солнечного света. Ради этой цели можно жить и умереть. Если ?Священное предание? обернется чистым обманом, то грех останется на том, кто сделал его таковым. Ты же честно исполнишь свой долг прежде, чем предстать перед Высшим Судией. Ты будешь давать ответ за твердую веру и честь, за верность истинному пути, а не за ловушки, которые расставлены на нем злыми силами. Уверяю тебя, сын, нужно верить в Бога, Который на небесах, а на грешной земле не остается ничего, во что можно было бы без оглядки поверить, кроме ?Священного предания?, которое вовсе не скрывает того, что в него поверить очень трудно. Я не сомневаюсь, сын, что твой путь должен вести тебя в Конью. Здесь же, в Акре, мы скоро станем свидетелями самого чудовищного обмана со времен Иуды Искариотского. Я не желаю, чтобы ты, мой дорогой сын, стал жертвой этого предательства. Ты совершил еще слишком мало в своей жизни. Достигнув Коньи, ты войдешь в число тех рыцарей, которые останутся ближе к Святой Земле, чем все остальные воины Христовы, принявшие обет Креста и сохранившие свои жизни. Дервиши, которым я доверяю, помогут тебе добраться до столицы Рума".

"Дервиши?- и вовсе изумился я.- Ты доверяешь иноверцам?"

"Я привык доверять тем,- отвечал отец,- кто не пытается стать моей тенью, заговаривая со мной на моем языке и укрываясь тамплиерским плащом".

Спустя три года я стал комтуром Конийской капеллы.

Невеста бывшего комтура Конийской капеллы покинула своего жениха только один раз. Случилось это, когда она узнала, что наши собственные с Фьямметтой странствия должны завершиться последней встречей с дервишем Хасаном по прозвищу Добрая Ночь, которому несомненно было известно мое имя и который несомненно владел моей утраченной памятью.

Она вновь надела ассасинскую амету, взяла коня рыцаря Эда, исчезла и появилась на другое утро.

-Ты говорил, брат, что Хасан Добрая Ночь - из братства джибавиев?- переспросила она и, получив утвердительный ответ, сообщила: - В этом году джибавии будут проводить обряд попирания в Иерусалиме. Это должно случиться в середине следующего месяца.

-Святая Земля!- воодушевился я.- Мне суждено наконец обрести себя на Святой Земле! Добрый знак!

-Прости меня, я не смогу поднять меч и облегчить ваш путь,- сказал мне на прощание мой брат, Эд де Морей.- Мне остается только помолиться за тебя нашему Господу.

-Все рыцари из нашего рода жили долго,- отвечал я ему.- Теперь и тебе остается жить долго и счастливо, брат. Я тоже помолюсь за тебя, как умею.

-Я буду молиться о вас и госпоже Буондельвенто,- сказал на прощание добрый приор.

-А у вас, брат приор, в ближайшие дни будет много богоугодных хлопот,- сказал я ему.

-Ассасинам запрещено возносить молитвы,- сказала Акиса, прощаясь с нами последней.- Но я тоже помолюсь за ваши жизни тому Богу, Которому повелит мне молиться мой будущий муж.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЕГИПЕТСКИЙ СУЛТАНАТ МАМЛЮКОВ. ПАЛЕСТИНА

Лето 1314 года

Разогретые жарким солнцем холмы Святой Земли трепетали и переливались, как волны небывалого золотистого моря, и на этих волнах мерно покачивался вдали, подобно ковчегу, благословенный Иерусалим.

Не привыкшая к такому властному зною, моя светловолосая Фьямметта целыми днями пряталась в душном сумраке повозки и обмахивалась страусиным веером, еле шевеля то одной рукой, то другою.

-Только одно воодушевляет меня,- говорила она, так же едва шевеля губами.- То, что мы достигли Святой Земли, где жил и страдал Спаситель. Я надеюсь, что здесь мои молитвы будут услышаны быстрее, и Христос подвигнет вас, мессер, скорее принять таинство крещения. Тогда, наконец, мы сможем стать мужем и женой по закону.

Признаться, еще добрый приор Конийской капеллы уговаривал меня принять крещение, но я оставался упрям: я хотел во что бы то ни стало узнать поначалу свое имя. К тому же, если бы дервиш назвал его мне, то, окажись оно христианским, это имя означало бы, что я уже был крещен в прекрасной Флоренции и потому в повторном, третьем уже по счету рождении, как бы лишающем всякой законной стоимости мою утраченную память, вовсе не нуждаюсь.

Провидение благоволило нам. Еще в Конье, накануне отъезда, мы случайно повстречались со старым знакомым, армянским купцом Варданом. Он как раз собирался в Палестину и с радостью взял нас с собой, хотя, взглянув на мою светловолосую невесту и выразив на ее счет всякие опасения, долго качал головой.

В дороге они часто беседовали между собой, и уже в предместьях Иерусалима, совсем замученная жарой, Фьямметта тихо пожаловалась многомудрому Вардану на мое упрямство в решении самого важного дела.

-Не слишком сетуйте, сударыня,- успокоил ее торговец.- Принять крещение, а затем вступить в законный брак посреди земель, захваченных неверными,- это такой подвиг, который можно вполне приравнять к Крестовому походу.

Его караван остановился у Яффских ворот Святого Города, и он, отправившись в него, вернулся в тревожном расположении духа.

-Обстановка в городе неблагоприятна,- сообщил он нам.- Наместник неделю назад поднял втрое залоги на всех находящихся в плену христиан. Это значит, что всех приезжающих в город иноверцев, в том числе и свободных торговцев, могут ожидать неприятности. Я опасаюсь, что все мои повозки подвергнутся тщательному обыску, и, если эти варвары увидят такую красавицу, которую слишком трудно выдать за татарскую служанку, то я никогда не прощу себе ту опрометчивость, с которой я отозвался на вашу просьбу. Мой старый приятель, купец Сулейман из Басры, стоит сейчас со своим караваном у Ворот Источника. Я поговорю с ним. Он - честный человек и не откажется помочь. Я полагаю, что безопасней всего вам будет проникнуть в город под видом христианских невольников Сулеймана, которого знает наместник.

Так мы с Фьямметтой, сменив одеяния, стали "рабами" Сулеймана из Басры. Однако, едва оказавшись внутри городских стен, торговец Сулейман тоже тревожно нахмурил брови.

-Кто-то напугал наместника ассасинами из Персии, проникшими в Иерусалим вместе с какимито торговцами,- сообщил он нам, ненадолго отлучаясь.- А я как раз везу оттуда лучшие беширские ковры. Опасаюсь, что все мое имущество будет тщательно обыскано, и вас могут ожидать неприятности. Есть у меня один знакомый, лекарь Авраам, который однажды вылечил меня от язвы на ноге. Он - добрый человек. Его несомненно оставят в покое. Я поговорю с ним, и, полагаю, он не откажется укрыть вас в своем доме хотя бы на один день и одну ночь.

Так мы оказались в доме лекаря Авраама, который, действительно, оказался добрым человеком. Однако и этому доброму человеку мы доставили недобрые хлопоты. Вернувшись под вечер с базара, он долго вздыхал, а потом поведал нам, что всем иудеям предписано три дня не выходить из дома, потому как наместник, подобно царю Ироду, затеял их перепись.

-Мне известен только один человек, который при нынешних обстоятельствах сможет безнаказанно укрыть вас,- сказал лекарь.- Этот человек - иерусалимский патриарх христиан. Мы с ним оба - гонимые люди, патриарх и старый Авраам, потому мы всегда безо всякой корысти оказывали друг другу посильные услуги. Недавно патриарх сумел вернуть мамлюкам нескольких знатных мусульманских пленников, попавших в руки ваших единоверцев, а потому он теперь выгодно пользуется недолговечным расположением наместника. К тому же его храму до конца года дано право неприкосновенности укрывшихся в нем людей. Я поговорю с патриархом.

Незадолго до полуночи мы, долго пропетляв по каким-то тайным улочкам Иерусалима, оказались перед домом патриарха. Высокий человек в черной рясе встретил нас в воротах и сообщил, что патриарх благоволит оказать нам помощь, но сделает это только в том случае, если нежданные гости исповедуют веру Христову.

Впервые за день Фьямметта вздохнула с облегчением. Это случилось, когда я сказал, что готов немедленно принять крещение и при том - вовсе не из страха перед опасностью.

Но едва мы ступили на порог, как я вдруг услышал стук копыт и невольно оглянулся.

Вдали, на перекрестке, слабо освещенном факельным огнем отда-то со стороны, я вдруг заметил на стене, покрытой известью, темную тень коня, а затем - и самого всадника, появившегося между двумя другими стенами улицы всего на одно мгновение.

Я так и остолбенел.

Я мог поклясться, что увидел на коне не кого иного как самого дервиша Хасана по прозвищу Добрая Ночь.

-Это он!- воскликнул я.- Дервиш Хасан!

-Темно. Вы могли ошибиться, мессер,- затрепетав, вымолвила Фьямметта.

-Это он!- ни на миг не усомнился я.- Любовь моя, ждите меня здесь. Нельзя упустить его. Я вернусь тотчас же.

-Мессер!- донесся до меня полный страдания голос Фьямметты, когда я уже успел достичь перекрестка.

Оттуда, кроме тревожного возгласа Фьямметты, я услышал только удалявшийся стук копыт и бросился за ним вдогонку. Так, на слух, я петлял по улочкам Иерусалима до тех пор, пока в ночном эфире не растаял последний след таинственного всадника. Теперь только громко стучало мое сердце, а сам я, привалившись к ближайшей стене, предался грусти и отчаянию.

Но внезапно над моей головой, подобно гулу ветра в ущелье, раздался гул голосов:

-Алла хайй! Алла хайй!

Я встрепенулся и, оглядевшись, увидел, что над стеной, которая только что служила мне последней опорой, вздымается в ночное небо багровое зарево.

Ящеркой я взлетел на стену - и тогда моему изумленному взору открылась страшная и величественная картина дуса, или попирания. Освещенная факелами площадь была плотно уложена живыми, сально блестевшими телами, и дервишджибавия Хасан Добрая Ночь уже неторопливо двигался на своем черном жеребце по спинам своих покорных учеников. Здесь, как догадался я с первого взгляда, еще никто не стал жертвой, раздавленной тяжелым копытом, и черный жеребец, осторожно продвигаясь по кругу, уже приближался к самой сердцевине этого телесного единства ордена джибавиев.

И тогда я, повинуясь неожиданному порыву души, спрыгнул вниз, на площадь, и, легко перескакивая через лежавших последователей суфийского учения, в два мгновения достиг той сердцевины, где оставалось одно неживое место - голые мраморные плиты, предназначенные для последнего шага коня и остановки шейха, которая должна была свидетельствовать об окончании обряда.

Я лег прямо на это место - лицом вверх, в отличие от всех джибавиев. Я увидел полное звезд небо, которое тут же затмилось тяжестью огромного тела. Я увидел лицо дервиша: его мудрые глаза, его полную благости и добродушия улыбку, освещенную багровым светом факелов. И вот я увидел огромное копыто коня, украшенное зловещей железной "омегой".

И тогда я вдруг вспомнил святого отца Угуччоне Лунго и сделал то, что он советовал делать в таких случаях: я призвал того Бога, Которого знал по имени, как простого смертного.

И страшная тяжесть, обрушившаяся на мою грудь, словно бы проломила не только мои ребра, хребет, и всю насквозь мою жизнь, но даже мраморные плиты подо мною. И я рухнул вниз, в бездонный колодец забытья.