Я бежал, петляя между препятствиями, по главной арене Женевы под улюлюканье многотысячной толпы, а еще наверняка несколько миллионов с презрением наблюдали за моим позором по сети. Эльф гнался за мной, вопя что-то на высшем эльфийском, явно укоряя за трусость. Нужно остановиться и принять бой, но я не мог ничего с собой поделать, потому что упустил тот момент, когда обычный вполне естественный и контролируемый страх переходит в животный, неуправляемый ужас. Дыхание сбилось, и мой бег оборвался, но не потому, что ослабли ноги, просто я тупо запнулся практически на ровном месте и упал. Сил хватило только на то, чтобы перевернуться на спину. Надо мной нависла фигура с перекошенной жуткой физиономией — почти безгубый рот, две вертикальные щели вместо носа, серебряная шевелюра и лютая ненависть в почти змеиных глазах. Эльф взмахнул волшебной палочкой, мне в лицо полетела сверкающая сфера, и… я проснулся.

— Да чтоб тебе, зараза такая! — обругал я сам себя, выравнивая дыхание и стирая пот со лба.

Первая пришедшая спросонья мысль была о том, что лучше сдохнуть, чем так опозориться, но я тут же спросил сам себя: Назарка, а ты уверен, что сможешь геройски погибнуть? Но хуже всего было ощущать себя загнанной в угол крысой. Да, народная молва говорит о том, что в таких условиях крыса становится крайне опасной для своих гонителей, но умалчивает о происходящем после. А после грызуна забьют чем-нибудь тяжелым, злобно мстя за болезненные укусы. Возможно, убийце потом придется лечиться, но крысе от этого вряд ли станет легче.

Автосравнение с крысой мне крайне не понравилось и даже как-то добавило решительности. Ничего, попробуем побарахтаться.

— И все же, какая у него отвратная рожа! — пробурчал я, комментируя увиденное во сне, причем там фигурировал отнюдь не эльфийский летающий маркиз, с которым, по словам Иваныча, мне, скорее всего, и предстоит снова драться в финале, а мой новый учитель магического фехтования, чтобы ему полысеть как Дилдо. Это раньше уродливые рожи эльфов казались мне одинаковыми, но сейчас я физиономию своего наставника узнаю из тысячи других таких же страшных.

Ладно, нечего убиваться по своей печальной судьбе, пора вставать и идти на тренировку, если, конечно, можно так называть это сплошное издевательство. Обитал я в жилом секторе для обслуживающего персонала женевской магической академии. Да уж, сбылась мечта идиота, и я попал в святая святых Женевы — практически к подножию знаменитого шпиля магической академии.

Из прежнего распорядка у меня остался только утренний душ, а затем без всякого завтрака и медитаций быстрое перемещение на тренировочную площадку. Нужно было поспешить, потому что через час там начнутся занятия для студентов, и мне лучше им на глаза не попадаться. Раньше мне в голову постоянно лезло сравнение с книжной магической академией, тем более что ректор академии, по мнению практически всего населения Женевы, усиленно косил под своего коллегу. И лишь оказавшись здесь, я понял, что вообще нет ничего общего. Особенно в плане учеников. Недаром Бисквит, который иногда наведывается сюда для проведения коротких семинаров по артефакторике, сильно опасается учеников и называет их не иначе как школотой. Впрочем, напрямую с воспитанниками академии я еще не сталкивался. Устраивавший меня на постой завхоз всея академии доходчиво и жестко пояснил строгие правила, по которым я могу выбираться из своей комнаты исключительно в определенные часы на тренировки и на прием пищи в столовой для обслуживающего персонала. Я даже не заходил в раздевалки спортивного комплекса, делая все необходимое в своей маленькой комнате.

Завхоз выделил мне стандартную амуницию, явно скопированную с земного аналога для классического фехтования. Правда, и здесь студиозы постарались отличиться: вместо привычного белого костюма и такого же цвета маски-шлема пришлось пользоваться черным аналогом, украшенным серебряными завитушками. Черная лицевая сетка шлема была разрисована белым хищным смайликом с двумя клыками как у вампира. Как мне пояснил завхоз, это была форма одной из студенческих команд по магическому фехтованию. Эмблемы с груди и рукава он спорол, а вот что-то сделать со смайликом то ли не смог, то ли просто не захотел. Впрочем, я сюда явился не форсить, а учиться, так что с обреченностью идущего если не на смерть, то точно на мучения гладиатора нацепил форму и отправился в спортивный зал.

Как и всякий раз до этого, несмотря на спешку, застал наставника уже стоящим посередине круглой площадки, окруженной странным гибридом мини-амфитеатра и увеличенной версии студенческой аудитории. Сейчас деревянные скамьи, конечно же, пустовали. Эльф неподвижно застыл мрачным памятником самому себе и явно пребывал в состоянии медитации. Поначалу мне казалось, что он тут и спит, как летучая мышь, только не вверх ногами. Затем интерес к этому вопросу угас, потому что кроме ненависти к учителю-садисту у меня вообще не осталось никаких мыслей, а любопытство сдохло на взлете.

Не знаю, как там принято у чистокровных эльфов, но этот предпочитал человеческую форму для фехтования, к тому же, как и дон Пабло, не любил носить шлем. Штука действительно неудобная. Я бы и сам от нее отказался, но после того, как пару раз ловил сетчатым, хорошо защищенным от магии забралом направленный в лицо электрический разряд, понял, что не такой уж он неудобный.

Худая и высокая фигура эльфа оставалась неподвижной, даже когда я встал напротив него и принял классическую позицию, тем самым давая понять, что готов к занятиям. Эльф открыл глаза, и я опять поразился тому, насколько они необычные. Не круглые, как у людей, и не с вертикальным змеиным зрачком, как ожидаешь, глядя на эту физиономию. Не имеющий разделения на радужку и зрачок овал с россыпью чуть-чуть светящихся искр и чуть голубоватый белок вкупе с не самыми милыми чертами создавали довольно угрожающий и какой-то потусторонний образ. Честно, во внешности гоблинов и орков я давно научился находить приятные черты, а эта картинка по-прежнему пугала. Впрочем, скорее всего, именно из-за отсутствия привычки. Сравнение с киношным образом главного злодея всем известной волшебной саги, которое у меня возникло с первого взгляда, было не совсем верным — загримированный Рэйф Файнс выглядел куда симпатичнее.

Может, дело в ночном кошмаре, а может, звезды сегодня встали враскоряку, но что-то я слишком уж рассеян. Из-за всех этих размышлений едва не пропустил момент, когда Саар Пахасса Тоону сделал шаг вперед. Его имя переводилось то ли как «порыв рассветного ветра», то ли как «удар ветра на рассвете» — в низшем и высшем эльфийском по этому поводу двоякая трактовка. Мне нравился «порыв», потому что ушастый был резкий, как ударный сквозняк.

Движение учителя заставило меня напрячься, причем во всех смыслах — начиная с натянувшихся до скрипа жил и мышц чуть ли не во всем теле, заканчивая выплеском Живой силы из средоточия и судорожными попытками плетения печатей силовых щитов. Благо палочка уже находилась в моей правой руке. Левая, увы, пустовала. Это дон Пабло мягко настаивал на использовании лишь волшебной палочки — Порыв сразу заявил, что либо я прихожу на тренировки без щитовика, либо учиться буду по учебникам и без его помощи.

Пришлось подчиниться. Пространство вокруг меня практически зазвенело от напряжения разворачивающихся плетений. Даже самому понравилось, как быстро я наловчился создавать печати. Вот, оказывается, что страх животворящий делает! И неудивительно — после двух недель издевательств плетения увязывались как бы сами собой.

Блин, опять в голову полезла какая-то ерунда! Я попытался сконцентрироваться, чтобы встретить первый, наверняка неожиданный удар ушастого учителя если не достойно, то хотя бы не позорно, но он ограничился единственным шагом вперед. Продолжая держать руки за спиной, эльф тихо зашипел. Причем недовольства или презрительной надменности в его голосе не было — лишь холодная отстраненность.

— Левый верхний радиант перенапряжен. Первичная связка рун должна быть двойной. Ты недотянул центральную плоскость переднего щита. Он не только расколется после первого же удара, но и расшатает второй слой печати.

Я суетно начал вносить изменения, и тут же в щиты врезался такой мощный удар, что они посыпались словно висюльки с люстры, в которую угодил мяч хулигана. Меня сдвинуло с места, но опыта хватило, чтобы не полететь кувырком. Правда, ноги заныли и чуть подогнулись.

— Ошибки нужно учитывать на будущее, а не пытаться исправлять впопыхах, ослабляя уже созданную схему.

Блин, сон точно был вещим. Поведение наставника изменилось, и это явно не к добру. Хотя куда уж дальше. Непрошеные мысли вызвали злость, причем на самого себя: разнылся, как размазня.

Напрягая все силы, тут же восстановил штатный набор динамических щитов. Успел практически в последнюю секунду. Удары учителя последовали один за другим, лишь немногим уступая автоматной очереди. Направленность плетений сменялась, и мне с трудом удавалось тасовать щиты и изменять их под максимальное противодействие грозящим моему измученному телу атакам. Даже пытался сместиться в сторону, чтобы хоть как-то усложнить задачу эльфу, но это не помогало. Он по-прежнему находился в центре арены и лишь поворачивался вслед за моими попытками уйти с линии атаки.

— Пассивная защита может привести лишь к одному: к поражению, — зашипел эльф.

Сделал он это очень тихо, и, казалось бы, его послание должно было затеряться на фоне треска, шороха и звонких, как удар хлыста, звуковых отражений сброса напряжения внешних контуров плетений. И все же я его прекрасно услышал. Шепот наставника словно ввинчивался в мозг, заставляя реагировать с удивительной скоростью.

Такое ощущение, что меня пнули под пятую точку, и я от неожиданности с поразительной скоростью запустил в учителя простейшую кинетическую печать. Как оказалось, он мотивировал меня на атаку не просто так. Легкое движение палочки, и оставляющее после себя лишь легкое оптическое искажение плетение ушло в сторону от цели. Я поймал на щит еще две молнии соперника, и тут что-то врезалось в меня сбоку. Причем удар был не очень сильным, но он почему-то с легкостью прошел через плавающий щит и чуть не сбил меня с ног. Упасть я не упал — лишь сделал два непроизвольных шага в сторону, но от удивления потерял концентрацию, и тут же меня садануло мощным разрядом. Тряхнуло знатно. Сейчас я под шлемом наверняка стал похож на моего друга Митьку Одуванчика.

Защита университетского фехтовального костюма была действительно мощной, но не абсолютной. Уверен, ее специально сделали такой, чтобы ученики испытывали максимум «удовольствия» от неправильно выполненного урока. Так как я все же остался на ногах, учитель добавил кинетический заряд, который с легкостью сбил меня с ног, ведь щитов, чтобы его остановить, попросту не осталось.

Несмотря на жуткое желание просто полежать и поглазеть на красиво расписанный купол фехтовального зала, я тут же сделал обратный перекат через голову, выходя в низкую защитную стойку. Вытягивая остатки запаса Живой силы, сплел еще три кинетических щита и застыл в ожидании очередной порции педагогических плюх. Постоял так с полминуты. Затем распрямился, развеял все плетения и, изобразив ритуальный поклон, пошел к выходу.

В наше первое занятие я простоял минут двадцать в ожидании, пока застывший в центре учитель скажет хоть что-нибудь. Но он тупо игнорировал и мое ожидание, и вопросы о том, что делать дальше. Плюнув на все, я просто свалил с арены — и, как оказалось, правильно сделал. Порыв-рассветного-ветра не был особо общительным.

По уже сложившейся привычке я подошел к кафедре из резного черного дерева со встроенным планшетом. Там на занятиях со студентами обычно стоял ассистент Порыва и фиксировал все замечания учителя, чтобы после составить персональные учебные программы. Эльф на подобные мелочи не разменивался. На верхней полке кафедры лежала посылка для меня. Поначалу Луи вручал мне свитки лично, но у него и так дел по горло, поэтому мы условились делать все без лишних затей. Свитки содержали теоретические выкладки по использованию неизвестных мне печатей. Именно из них я и узнал, что такое радианты, двойные векторы, стабилизирующие контуры и всякая другая заумная магическая мутотень. Пусть все это и немного нудновато, но крайне полезно, особенно в моей ситуации.

Очень хотелось посмотреть, что там для меня припас наставник, но я угомонил свое нетерпение, потому что читать эльфийские свитки нужно на специальной подставке, иначе можно повредить тонкую листовую бумагу. Мою личную программу развития Луи сбрасывал на почту, а вот рунные формулы и схемы построения печатей ушастый разрешал распространять только в таком виде. Делать фотографии я поостерегся, потому что Бисквит сразу предупредил — там по любому будут защитные руны, и можно испортить смартфон.

Загнав свое практически детское любопытство в темный угол, я не свернул на ведущую вниз, на подземные уровни, лестницу, а, пройдя немного по коридору мимо раздевалок, подошел к винтовым ступеням, ведущим в одну из башенок, прилепленных к массивной туше спортивного комплекса. Две недели назад завхоз с видом, будто делает мне огромное одолжение, разрешил посещать эту башенку, чтобы полюбоваться солнышком. Я тогда посчитал, что он издевается, теперь же понял, как сильно ошибался. На подземных уровнях, где находились и жилые боксы для обслуживающего персонала, можно было не видеть небо неделями, а это оказалось тяжко, особенно когда где-то там, над Пеннинскими Альпами подымается огненный, ярко красный диск. Я прихожу сюда каждое утро и не устаю любоваться этим потрясающим зрелищем.

Солнце лизнуло краешек гор, кокетливо взглянув через них на Женеву, и вдруг, словно перепрыгивая мешавшую ему преграду, ударило по окружающему миру миллиардами своих лучей. Я глубоко вдохнул, напоенный разными ароматами воздух и перевел взгляд вниз на казавшийся бесконечным парк, разбитый вокруг шпиля магической академии — вотчины самого могущественного чародея-хумана. Очень хотелось погулять по этому парку и полюбоваться на башню, вид на которую сейчас закрывает туша комплекса, но я здесь на абсолютно птичьих правах, и через две недели меня погонят пинком под пятую точку. А после этого мне точно будет не до прогулок.

Мысли о предстоящей дуэли испортили настроение, и смотреть на окружающие красоты больше не хотелось. Я спустился на подземный уровень и добрался до своей комнаты. Быстро помылся, переоделся и, лишь мельком глянув в свиток, отправился на завтрак. И тут тоже приходилось спешить, потому что в основном персонал уже давно позавтракал и разошелся по рабочим местам, так что поварам приходится придерживать для меня еду, а народ здесь довольно специфический. В итоге мне приходится поедать очень вкусную, но сдобренную укоризненными взглядами и щепоткой раздражения еду впопыхах и без особого удовольствия.

Едва завидев меня, мадам Рабью выставила на широкий уже убранный от основных блюд прилавок накрытый термической крышкой поднос. Зря она, конечно, старается. Все равно переплюнуть выбросы раздражения, которые случались у поварихи нашего детского дома тети Вали, у нее не получится при всем желании. Не дано ей познать вселенскую тоску о потерянной жизни прошедшей школу хамства в советской столовке женщины. Там все имело глубину черного жира. Так что напрасно сверкала глазами эта выросшая в тихой швейцарской провинции очень даже обаятельная тетечка. Я в ответ на ее хмурый взгляд лишь лучезарно улыбнулся и вполне искренне сказал:

— Мерси боку, мадам Рабью. Вы, как всегда, очаровательны.

Огромное удовольствие наблюдать, как на ее фарфоровой маске появляется очередная трещина. Обслуживающий персонала Академии — это вообще отдельная песня. Они явно возомнили себя особой кастой и были переполнены чувством исключительности своей миссии. Такое впечатление, что все поголовно, чтобы не потерять настрой, каждый вечер пересматривают самые пафосные серии «Аббатства Даунтон». Так что я с моим легким пофигизмом, аллергией на снобизм и вульгарным поведением наверняка вызывал у них глубокую душевную травму.

Вернувшись в свою маленькую комнатку, наконец-то смог основательно взяться за изложенную в свитке информацию. Поправив развернутый рулон тонкой бумаги на специальных зажимах, удерживающих плоскость свитка в удобном для чтения положении, я начал впитывать информацию. С первого раза не зашло. Пришлось проворачивать обратно практически как диафильм и читать сначала. Со второй попытки информация разложилась по полочкам, и до меня наконец-то дошло, что именно сотворил Порыв после моей жалкой контратаки. В переводе с высшего эльфийского плетение называлось «кокон возмездия». Это действительно был энергетический кокон, который набрасывался на атакующую печать противника, капсулировал ее и запускал по сложной, заранее спроектированной траектории обратно. Чтобы сотворить такое, нужно сильно извернуться, потратив энергии и времени куда больше, чем на простую контратаку ударным плетением. Но весь фокус заключался в том, что структура, созданная на основе Живой силы, выработанной лично противником, не отражается его щитами. Плетения проходят друг через друга почти беспрепятственно. Соответственно, зазевавшийся фехтовальщик получает удар своим же плетением, причем в полную силу.

Это был поистине бесценный подарок, и если бы не рассказ Бисквита о том, как Порыв оказался в твердыне человеческой магии, куда пришлых не допускали не то что на основную работу, но даже просто на экскурсию, я бы не понял, с чего такая щедрость. По словам моего зеленокожего друга, Порыв-рассветного-ветра является дважды изгоем. Вначале его изгнали из родного мира, а затем уже земной анклав эльфов исторг из себя чем-то провинившегося собрата. Точнее, не исторг, а объявил охоту, и его точно угробили бы, не вмешайся ректор, у которого с эльфийским изгоем были какие-то завязки. В итоге ушастый скрылся от своих родственничков на территории академии, у которой были очень серьезные экстерриториальные права в магическом городе. Так что его желание с моей помощью подгадить соплеменникам вполне объяснимо.

Все три часа до следующего похода на арену я усиленно пытался освоить плетение, в основном состоящее из знакомых мне рун, но была все-таки парочка незнакомых, и это большая проблема. Изучение новых рун вообще дается сложно. Я усиленно корпел над рунами, больше ни на что не отвлекаясь. Даже в сеть не лез для отдыха мозгов, а все потому, что знал — на следующей тренировке учитель потребует от меня демонстрации, и если ему покажется, что я недостаточно уделил времени столь драгоценному подарку, то либо устроит избиение, либо перекроет доступ к новым знаниям. Второе меня пугало намного больше, чем первое. Так что пыхтел как мог, к тому же строго контролируя расход Живой силы — явиться на арену пустым было бы форменной глупостью.

Эта часть спортивного комплекса по-прежнему оставалась пустынной, но не потому, что ее никто не использовал. Просто Луи составил график занятий так, чтобы я не пересекался с местными студентами. Мне, конечно, было любопытно посмотреть на пресловутую школоту, но здравый смысл тихонько нашептывал, что это знакомство ничем хорошим не закончится, а у меня и без того куча проблем.

Эльф привычно обнаружился стоящим в центре арены, словно росшее посреди клумбы фиговое дерево. Приблизительно догадываясь, чего именно от меня хочет этот ушастый столбик, я сразу же начал накручивать основу нового плетения, пока учитель дает мне такую возможность. А в том, что дело обстоит именно так, не было никаких сомнений. Обычно он либо делал замечания, либо сразу атаковал. Сейчас же просто стоял и молчал.

На сотворение жалкого подобия того, что было описано в свитке, у меня ушло целых тридцать секунд и почти весь запас Живой силы. Даже самому стыдно, хорошо хоть, новый учитель не такой говорливый, как старый, и предпочитает большую часть своего мнения оставлять при себе. Наконец-то, когда я почти закончил вязку печати, в меня полетела брызжущая искрами шаровая молния. Я поспешно запустил навстречу распахивающееся словно небольшая сеть плетение, стараясь при этом удержать на кончике волшебной палочки связующую нить, дабы управлять коконом после охвата чужой печати. Зря старался, потому что то убожество, на которое я сподобился, не только не закапсулировало чужую атаку, оно даже не притормозило ее. Долбануло так, что я лязгнул зубами, а все потому, что никаких щитов поставить просто не успел.

— Отвратительно, — злобной змеей прошипел эльф. — Кокон неоднородный. Руны Кха и Туур проваливаются.

Конечно проваливаются! Я ведь узнал об их существовании только пару часов назад. Да на овладение моей первой руны ушел почти месяц! Конечно, с тех пор я новое осваиваю намного быстрее, но все равно.

Несмотря на возмущение, я, конечно же, проговорил все это мысленно, опасаясь высказывать подобное непонятному существу с непредсказуемыми реакциями. Вслух же просто сказал:

— Да, учитель.

Луи настаивал на добавлении «извините», как оно было прописано в эльфийских наставлениях, но извиняться я не собирался. Тот факт, что ушастый не шандарахнул меня чем-то убойным после первого нарушения этикета, дало понять, что плевать он хотел на такие тонкости с той же высоты, что и я. Эльф опять замер столбиком в центре арены. Я изобразил церемониальный поклон и на подгибающихся ногах направился на выход. В этот раз на кафедре ничего не нашлось, так что пошел отмываться в душевую во второй и не последний раз за этот день. Так я скоро смою всю красоту.

Казалось бы, тренировки занимали минимум времени — самая длинная заняла всего десять минут, а самая короткая, сегодняшняя, уложилась в полторы. Оно и неудивительно, потому что плетение незнакомой печати выбрала все запасы Живой силы. Радовало, что, несмотря на полное отсутствие щитов, сегодня я покидал арену на своих двоих, а не на карачках, как иногда случалось. А все потому, что сработали защитные предохранители в фехтовальном костюме. Так как я не сумел погасить потенциал шаровой молнии, она долбанула меня со всей дури — и по большому счету прожарила бы, не сработай специальные предохранительные артефакты. Несмертельные атаки они просто игнорировали, давая ученикам возможность пережить все прелести поражения, а вот когда ситуация доходила до опасной грани, воздействие гасилось почти полностью.

После душа я позанимался еще пару часов, растрачивая крохи накопленной Живой силы на освоение новых рун, а затем побежал на обед. Надменный укор поварихи — это не та приправа, которую хочется добавлять в каждое блюдо.

В этот раз столовая была забита практически под завязку, а рассчитана она где-то на сотню посадочных мест, так что было довольно людно. Одно хорошо: у каждого здесь имелась своя позиция, даже у меня. Место было указано завхозом при поселении. Не скажу, что обедать под слегка раздраженными взглядами почти сотни человек было приятнее, чем в одиночестве питаться в компании одной хмурой поварихи. Впрочем, общее недовольство стало уже привычным фоном, так что я просто перестал обращать внимание. Они мне сделать ничего не могут, а вот на что способна мадам Рабью, еще та загадка. Глядишь, и в кашу сподобится плюнуть, хотя вроде вся из себя такая правильная и манерная. Насчет манерности здесь вообще заповедник какой-то — мало того, что они все вели себя как дворецкие из древнейших домов Туманного Альбиона, так еще и одевались практически так же. За исключением дюжины технических работников, явившихся на обед в оранжевых комбинезонах. Но и они выглядели так, словно имели дело исключительно с золотыми унитазами.

Через три дня после моего появления в академии я поделился своим недоумением с Бисквитом. Он как раз явился для проведения факультатива и заодно проведал своего незадачливого друга. Орку удалось успокоить меня, сгладив начавшее зарождаться раздражение, и мне этих бедолаг даже стало немного жаль.

— Назар, ты понятия не имеешь, с кем приходится работать вот этим несчастным хуманам. Школота здесь совсем чудна́я, причем чудна́я именно в самом мрачном понимании. Даже не знаю, как объяснить… Ты читал роман Стругацких «Гадкие лебеди»?

В ответ я лишь кивнул, потому что действительно прочел эту книгу, и, в отличие от остального творчества братьев-фантастов, она мне понравилась. Я и до этого понимал, что дети, рожденные в магическом городе и начавшие проходить адаптацию к Сырой силе еще в утробе матери, нормальными в общечеловеческом понимании быть попросту не могут. Теперь же картина открывалась передо мной в совсем другом свете.

— Так вот, — продолжил Бисквит, увидев мой кивок, — местная школота по странности даст сто очков форы даже детишкам из «Гадких лебедей». Те хоть опирались на логику, пусть и отринув все социальные догмы, а у этих же в голове жуткая каша. Обслуживающему персоналу приходится вести себя как саперам, отправленным отбирать гранату у обезьяны, которую вы, хуманы, часто любите поминать. Так что и поведение, и наряды обслуживающего персонала воспринимай как защиту. Холодная отстраненность хоть немного дисциплинирует местных детишек и бережет психику работников.

После того разговора я стал относиться к неприятию окружавших меня людей намного спокойнее. Даже в таких случаях, как сейчас. И без того тихий гул голосов в столовой стал вообще едва различим. Я оторвал взгляд от тарелки и увидел двигающегося в мою сторону завхоза. Завхозом месье Жана-Эрика Лелюша я называл исключительную мысленно, чтобы хоть немного сгладить впечатление от его чванства. Вот уж у кого такое поведение является не защитной реакцией на смертельно опасную школоту, а, так сказать, базовой настройкой.

Даже не думая растрачиваться на приветствие, он завис надо мной длинной, одетой в лакейский сюртук шпалой и прокаркал:

— Назарий, вас желает видеть месье ректор.

Слово «ректор» он произнес практически как «Господь», разве что ладошки не сложил в молитвенном жесте. Именно наблюдая за отношением местных обитателей к своему начальнику, я понял, почему Иваныч считал, что в академии без дозволения ректора меня никто пальцем не тронет. Авторитет Поля Жаккара здесь непререкаем, и подкупить кого-то из окружавших меня людей вряд ли возможно.

Я опустил взгляд на не съеденный даже наполовину очень вкусный стейк, но когда снова посмотрел на завхоза всея академии, то понял, что если оборзею и решу закончить обед, то под его испепеляющим взглядом точно подавлюсь. Пришлось подниматься и следовать за вышагивающим практически как цапля главным распорядителем академии.

Вопреки моим ожиданиям, наверх мы подниматься не стали, а дошли до одного из радиальных туннелей, пронизывающих практически всю территорию под академией, и уселись в увеличенную версию гольфкара. Машинка была не быстрая, но путь оказался не таким уж дальним и занял всего с десяток минут. Опять же в окружении серых бетонных стен мы покинули электрокар и дошли до простых дверей, закрывавших лифтовую шахту, но как только после нажатия кнопки вызова они открылись, мы словно шагнули в другой мир.

Лифт был не очень большим, зато полностью стеклянным, включая основные крепления. Никаких тросов видно не было. Жан-Эрик провел карточкой по сенсорному экрану и пару раз тыкнул в него пальцем. Лифт тут же стремительно рванул вверх, и у меня захватило дух не только от скорости, но и от открывшегося вида. Только сейчас я понял, что мы направляемся в пресловутую башню академии. Оно, в принципе, изначально можно было догадаться, что разговор с ректором пройдет не в спортивном комплексе, но все равно сюрприз у завхоза получился. Вон как зыркает на меня с надменным превосходством. Впрочем, свой восторг я скрывать не собирался, потому что плевать хотел на его мнение.

Центральную башню магической академии, которую многие называли то Ледяной иглой, то Хрустальным клыком, было видно из любой точки Женевы, включая Черный город. И со стороны и изнутри это удивительное строение казалось действительно хрустальным и прозрачным, но я-то знал, что на самом деле это не так. В башне, в высоту превосходившей все высотки в Сити, хватало внутренних помещений, которые маскировались под хрустальные искривления, практически полностью сохраняя иллюзию прозрачности. Вот сквозь эту красоту, иногда позволявшую рассматривать окружающую реальность без помех, а иногда искажая ее удивительнейшим образом, мы и понеслись, взлетая к вершине. Именно там практически безвылазно проживал ректор академии Поль Жаккар. Личность по максимуму удивительная. Вряд ли можно найти более колоритного и могущественного хумана в этом городе. Впрочем, не уверен, что и среди пришлых найдется кто-то более одиозный.

Говорят, что и до прорыва магической энергии в наше измерение господин Жаккар особой адекватностью не отличался. Не сказать, что он был известен в Женеве как городской сумасшедший, но имел славу то ли помешавшегося на эзотерике чудака, то ли откровенного мошенника. Надо же было такому случиться, что именно он вошел в ту неполную сотню жителей Женевы, оказавшихся способными выжить в магическом поле, и в троицу тех, кто сразу получил сильный дар. Каким именно даром обладает ректор магической академии, никто толком не знал, но, судя по всему, это было что-то значимое, иначе вряд ли эльфы пошли бы на контакт именно с ним, щедро поделившись определенными знаниями.

Получив изрядную фору на старте, Жаккар вот уже пятнадцать лет возглавляет пелотон рвущихся к могуществу чародеев, причем удерживая группу преследователей на изрядной дистанции. Он первым усвоил новые знания, первым начал делиться, пусть и очень скупо, с остальными хуманами. Так, благодаря его стараниям появилась женевская школа магии. Позже, когда вопрос с подрастающим поколением урожденных женевцев стал крайне остро, он же возглавил академию, получив не только изрядное финансирование от Городского совета, но и множество преференций. Уверен, нынешнему составу горсовета права академии наверняка кажутся чрезмерными, но тут ничего не поделаешь — договор был составлен действительно могущественным, талантливым и очень хитрым хуманом. Переиграть его попросту невозможно.

Влияние Жаккара на всю Женеву было не очень сильным, скорее всего, просто потому, что ему это было не нужно, а вот на территории академии он являлся, как говорится, и царем, и богом, и воинским начальником. Причем не удивлюсь, если в буквальном смысле всех трех слов. По мере того, как мы взлетали к вершине Ледяной иглы, меня одолевали сомнения в том, что сидящий на ее вершине человек из-за всей этой власти и могущества способен сохранять адекватность. И вот с ним мне сейчас придется о чем-то договариваться!

То, что он проигнорировал мое появление в академии, меня совершенно не удивило. Кто я, а кто он?! А вот вызов на ковер спустя две недели моего бытия в академических подземельях даже не насторожил, а почти пугал. Точнее, простым и понятным страхом это чувство назвать трудно — просто полное непонимание того, как себя вести и что говорить. Даже смешно вспоминать, как меня напрягало общение с Пахомом, царствие ему небесное. Вот уж кто теперь казался простым и понятным, можно даже сказать, свойским дядькой.

Лифт остановился задолго до того, как мы добрались до вершины башни. Честно говоря, это меня немного разочаровало. Была мысль, что столкнусь с каким-то совсем уж запредельным волшебством типа пространственной магии, где на самом кончике шпиля обнаружится обширные палаты, но все оказалось намного проще. Когда двери лифта открылись, я более подробно рассмотрел то, что смутно виделось сквозь тройную, относительно прозрачную преграду. Ректор явно не имел желания жить в аквариуме, поэтому все поверхности обширной круглой гостиной имели белое матовое покрытие, и лишь в некоторые участки стены сохраняли прозрачность. Есть, конечно, подозрение, что при желании все стены могут превратиться в панорамное окно, но сейчас мне нужно думать совсем не об этом.

Моя фантазия опять нарисовала что-то наподобие трона, к которому меня подведут, дабы в полной мере проявить почтение сидящему на нем величайшему из хуманов, но все опять оказалось иначе. Грамотно продуманный интерьерный ансамбль в белом и бежевом цвете создавал уютную, можно сказать, демократичную обстановку. Практически показательно круглый стол окружали удобные кресла и диванчики. В них сидели три человека. Ректора я узнал сразу благодаря гулявшим по Сети изображениям и видеороликам, а вот два других персонажа были мне неизвестны.

Хозяин всего этого великолепия даже удосужился привстать из своего кресла.

— Спасибо, Жан-Эрик, можете быть свободны, — бархатистым голосом с мягкими и доброжелательными нотками произнес ректор.

Завхоз изобразил идеальный поклон в сорок пять градусов и даже сделал несколько шагов назад, не поворачиваясь спиной к начальнику. Затем он все же развернулся, иначе все выглядело бы совсем уж нелепо, особенно в двадцать первом-то веке. В конце концов, несмотря на все экстерриториальные права, академия не является отдельным королевством и ректор здесь не абсолютный монарх.

— Месье Петров, благодарю, что откликнулись на мою просьбу, — обратился ко мне ректор и указал рукой на одно из кресел. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Слухи оказались достаточно правдивыми. Он действительно в какой-то мере косплеил книжного директора магической школы: длинные борода и волосы, правда не седого, а рыжевато-серого оттенка, и достающий до самого пола серый с серебряной вышивкой то ли плащ, то ли халат. Не хватало только шапочки на голове. Впрочем, возможно, он ее надевает, когда выходит на улицу. Лицо ректора выглядело достаточно моложаво, и, скорее всего, борода ему нужна для пущей солидности. Довольно резкие черты лица с длинным носом и тонкими губами немного сглаживались доброжелательным выражением с легкой снисходительностью. С таким лицом добрый дедушка смотрит на порвавшего новые штаны внучка. А вот глаза ректора оставались холодными, как альпийский лед.

Понимая, что пялиться на хозяина башни не совсем вежливо, я уселся в указанное кресло напротив вновь принявшего сидячее положение ректора и уделил внимание двум другим людям, сидевшим за круглым столом.

Слева от меня находился жгучий брюнет с до синевы выбритым лицом и в строгом черном костюме, даже укомплектованном галстуком. Ему бы в похоронном агентстве работать. Густые черные брови на резко очерченном и очень недовольном лице добавляли хмурости и без того явно чем-то недовольному мужчине. Выглядел он лет на сорок, но при этом волосы, собранные на макушке в кок, замолаживали его, напрочь лишая солидности явно продуманный стиль. Впрочем, я такие прически на мужиках не особо приветствую и, возможно, только поэтому не оценил всю крутизну образа.

Справа, изящно изогнувшись в кресле, сидела женщина в светло-синем брючном костюме. Под пиджаком не было вообще ничего, поэтому в определенные моменты лацкан изгибался так, что можно было наблюдать значительную часть небольшой, но красивой груди. Не сказать, что красавица, но мягкое и обаятельное лицо, а также большие серые и очень умные глаза вместе с уложенными в нарочито небрежную прическу пепельными волосами создавали притягательный ансамбль. Несмотря на некую откровенность в одежде, взгляд на эту женщину почему-то вызывал больше доброй симпатии, чем вожделения, хотя и второе тоже имело место.

Насмотревшись на своих будущих собеседников, я опять вернул взгляд на ректора Жаккара. Он рассматривал меня словно диковинную обезьянку. В принципе имеет право, но что-то внутри меня взбрыкнуло, и это явно не укрылось от взгляда очень умного и очень опасного человека. Я опять почувствовал себя шагнувшим на тонкий лед, как при общении с Пахомом, но тут-то лед намного тоньше и бездна под ним куда глубже. От заклубившихся в душе опасений снова стало тошно.

Блин, как было просто жить в юности, когда собеседник мог максимум дать тебе в морду, а последствия ссоры с ним были далеки от фатальных. Злость на собственные нерешительность и боязливость тоже наверняка отразилась на моем лице и вызвала понимающую улыбку ректора.

— Месье Петров, до этого момента я не хотел беспокоить вас своим любопытством. В основном потому, что нам обоим было полезнее сохранять дистанцию. По легенде разрешение на ваше проживание в академии у меня и испросил Саар Пахасса Тоону. А он, в свою очередь, взял вас в ученики по просьбе хранителя равновесия. Но сейчас ситуация немного изменилась, и мне придется открыто выказать свое покровительство вам и дружбу с фор Айвоном.

Да уж, наш пострел везде поспел. Иваныч не перестает удивлять. Оказывается, у него сам ректор в корешах, а ведь даже не намекнул на такие связи. Впрочем, чему удивляться? То, что я имею дело не с простой болотной жабой, стало понятно еще во время штурма притона, где содержалась плененная фея.

— И как же изменились обстоятельства? — спросил я, заполняя паузу в речи ректора.

— В уставе академии прописано, что, кроме учеников, проживать на ее территории могут лишь обслуживающий персонал и преподаватели. Вы в эту схему не вписываетесь, и именно на данный факт мне указал один из членов городского совета. Я, конечно же, мог бы проигнорировать его вопрос, но подумал, что ради такой мелочи не стоит затевать ссору с советом. Ведь всего-то нужно изменить ваш статус. Чтобы принять правильное решение, я посоветовался со своими ближайшими помощниками. Герр Хассельхофф предложил зачислить вас в штат технического персонала.

Я с интересом посмотрел на брюнета. Догадаться, что именно он хотел отправить меня к сантехникам, было несложно — кроме меня мужиков в комнате было только двое. Судя по недовольной физиономии немца, его идею не приняли, так что я позволил себя искреннюю, максимально широкую улыбку с легкой ноткой издевки. Было видно, что ректор развлекался, глядя на все происходящее. Дядька явно веселый, но мне почему-то сразу вспомнилось, как подобным образом веселился один мой знакомый, который сейчас находится где-то под этой самой башней в Палатах тишины. По спине пробежался морозец, и веселье сдуло как пух с одуванчика. Ректор удивленно приподнял бровь, но все же продолжил задуманную речь:

— Со своей стороны мадемуазель Дидион подала другую идею, которая показалось мне очень интересной.

Я тут же повернулся к девушке и натолкнулся на практически такую же улыбку, как та, что секунду назад сошла с моей физиономии. Ехидство там тоже присутствовало, но легкое и какое-то воздушное. В нем чувствовалось предвкушение не пакости, а незлобивой, возможно, даже поучительной шутки. Похожее выражение я видел на лице нашей детдомовской психологички. Дамочка там была с жутким набором тараканов в голове, но умная и деятельная. Причем тоже не красавица, но эдакая каверзная обаяшка. Ректор снова сделал паузу, явно наблюдая за нашими гляделками. Я с трудом оторвал взгляд от красивых, но настораживающих глаз мадемуазель Дидион и посмотрел на ректора. Он с интересом и легкой улыбкой ожидал рвущийся из меня вопрос. Да уж, такой же добренький дедушка, как и его книжный кумир. С такими же замашками интригана и социопата. Скорее всего, внешнее подражание выросло как раз из ощущения родства душ.

Блин, порой завидую тем, у кого не получается думать перед тем, как открывать рот. Красота же — ляпнул глупость, и будь что будет, зато весь из себя герой и мачо, резкий как детская неожиданность. Тут же приходится вставать на цыпочки. А ведь раньше я был именно таким лихим придурком. Впрочем, нет. Именно жизнь в детдоме заставляла, как говорится, фильтровать базар, а отмораживаться — только когда это было необходимо.

Задумавшись о прошлом, я дождался еще одного поднятия брови у заждавшегося моей реакции ректора.

— Какова же эта идея, если мне будет позволено спросить?

— Ивет предложила возобновить курс истории искусств, совместив его с ознакомлением наших учеников с такой тонкой и плохо изученной гранью бытия, как энергия творения.

Добрый дядюшка выразился крайне корректно, а вот злой немец в выражениях не стеснялся. Может, боялся, что мой низкий интеллект не позволит мне распознать намеки академического начальства.

— Что значит «плохо изученной»? — возмутился брюнет. — Я по-прежнему против этой ереси в стенах академии. Нет никаких доказательств существования энергии творения. Заявление оценщиков — всего лишь выдумки шарлатанов, которые пользуются бездоказательностью своих способностей, чтобы водить за нос… — И тут он заткнулся.

Мужику стало крайне неловко за неосторожно сказанное слово, да и нотка страха тоже присутствовала, несмотря на всю видимость демократичности и легкости атмосферы нашей беседы. Ректор по-прежнему сохранял на лице покровительственно-доброжелательное выражение. Я перевел взгляд на мадемуазель и увидел, что та сокрушенно качает головой. Конечно, могу ошибаться, но, скорее всего, слово «шарлатан» до становления полноценным магом наш ректор слышал чаще, чем собственное имя. Так что использовать его в присутствии теперь уже могущественного волшебника как минимум неразумно.

Чем дальше, тем интереснее. Я тихонько подпитал свой дар Живой силой и ощутил, что ректор не излучает ни грана энергии разрушения. Если он и злится, то настолько крепко держит себя в узде, что гнев гаснет прямо в момент зарождения. Или же чародей изначально подвел немца под такой косяк. Ох, непростой здесь дядюшка сидит. Тут даже не образ Дамблдора в голову лезет, а Карабас-Барабас какой-то, скрещенный с Ганнибалом Лектером. Впрочем, я опять думаю не о том.

Первое удивление схлынуло, и наконец-то дошло, что мне предлагают должность учителя школоты, которой меня усиленно пугал Бисквит.

— Да какой из меня учитель?! Тут как бы педагогическое образование полагается, — недолго думая, чтобы свернуть разговор в другое русло, высказал я свои опасения. — Что я могу рассказать детям, тем более таким.

— «Таким» — это каким? — перевел на меня взгляд ректор, а я пусть и не услышал вздоха, но всем нутром почувствовал волну облегчения от немца.

Он явно обрадовался, что гнев чародея сместился на меня, но я все так же не почувствовал от ректора даже тени энергии разрушения, так что пугаться и тем более извиняться не собирался. Потому что не за что.

— Необычным, нестандартным, отличающимся от других своим мировоззрением и взглядом на простейшие вещи. И, что самое главное, у меня нет ни малейшего понятия о том, чем именно ваши ученики отличаются от обычных детей. А они точно отличаются.

Ректор пристально посмотрел мне в глаза, и этот взгляд, казалось, забрался куда-то в самые темные уголки моего подсознания. Но опять же не вызвал ни страха, ни желания как-то сгладить ситуацию. Я вообще до сих пор жив только потому, что, как мне кажется, умею читать людей. У того же Пахома, который пусть и наслаждался своим образом интеллигента, но по сути являлся кровожадным зверем, любой намек на неуважение вызывал злобу. В общении с ним приходилось чуть ли не скоморошничать, дабы успеть собственной придурковатостью сгладить острый, задетый по незнанию угол. Здесь же мы имеем любителя наблюдать за людьми, как за букашками, и чем колоритнее насекомое, тем более интересным он становится для возомнившего себя чуть ли не богом чародея. Так что нет смысла елозить себе мозг — буду действовать прямо и честно. Как писал Булгаков в одной всемирно известной книге, «говорить правду легко и приятно».

Судя по всему, мои мысленные выкладки не укрылись от пристального взгляда чародея. Он улыбнулся и посмотрел на француженку:

— Ивет, ты оказалась права. Секатор все так же хорошо разбирается в людях, и неинтересных личностей рядом с ним не бывает.

Тут бы возгордиться, что один из самых могущественных волшебников Женевы назвал меня интересной личностью, но, если вспомнить мои выкладки насчет букашек, радоваться особо нечему.

Я, конечно же, не стал изображать из себя обиженку и театрально поклонился прямо из положения сидя. Ректор в который раз изобразил легкую улыбку и продолжил:

— Тем более считаю, что вам есть о чем рассказать нашим ученикам. Давайте сделаем так: у вас будет два дня для составления учебной программы, скажем, на четыре академических часа. Так как это эксперимент, мы дадим вам определенную свободу действий, и Карл не станет проверять вашу готовность к занятиям.

Карл с коком возмущенно фыркнул. Он уже явно отошел от испуга за собственную глупость и испытывает желание отыграться на мне.

— Если вы сумеете заинтересовать учеников, — не обращая внимания на фыркающие звуки от своего подчиненного, продолжил ректор, — тогда герр Хассельхофф, как проректор по учебной работе, введет свои коррективы в вашу программу. Но об этом, я думаю, нам стоит беспокоиться только после вашего поединка с чемпионом эльфов, если у вас останется желание заниматься преподавательством.

Очень хотелось огрызнуться, сказав, что такого желания и сейчас нет, но с удивлением понял, что меня уже охватил азарт. В голове замелькали мысли о том, что я смогу поведать местной школоте в плане истории искусства. Мой дар позволял узнать больше, чем могли раскопать искусствоведы. Точнее, я мог дотянуться до вложенных в картины эмоциональных тонкостей, способных дополнить исторические сведения.

— Я вижу, вы уже загорелись идеей, — опять проявил пугающую проницательность ректор. — И все же я хотел бы, чтобы вы проконсультировались с мадемуазель Дидион. Поверьте, как наш главный психолог, она сумеет дать хорошие советы и подготовить вас к встрече с учениками. Думаю, на этом наше совещание можно закончить. Ивет, будь любезна, помоги нашему новому коллеге освоиться. А вас, Карл, я попрошу задержаться еще на минутку.

Сейчас ректор сделает втык проректору, но меня почему-то этот факт совершенно не волновал. Больше интересовала идущая впереди девушка. Ивет явно понимала, что я рассматриваю ее фигурку, и изобразила очень соблазнительную походку, при этом я был уверен, что ни ветреной, ни тем более легкодоступной она не является и сейчас наверняка ведет какую-то свою игру или, что намного хуже, эксперимент. Не знаю, возможно, это какая-то общая черта всех женщин-психологов, потому что, несмотря на все внешние отличия, мадемуазель Дидион действительно очень похожа на свою коллегу из моего детдома. Не стану скрывать, о нашей психологичке у меня остались лишь положительные воспоминания, несмотря на то что стервой она была первостатейной и свою сексуальную привлекательность использовала на всю катушку. Как это действовало на пацанов в болезненно пубертатном периоде, догадаться несложно. Нет, она не соблазняла детей, но влезала в наши головы через эту здоровенную брешь по самое не могу. Впрочем, делала это не для собственного удовольствия, а чтобы вбить нам в мозги простейшие истины, которые лично мне очень помогли во взрослой жизни.

Эта тоже наверняка полезет мне в башку, но не уверен, что для моей пользы. Манипулировать детьми плохо, зато сам бог велел поиздеваться над половозрелым мужиком, которому, по мнению практически всех женщин, от прекрасного пола нужно только одно. В общем, нужно держать ухо востро. У меня и без этой вот хитровыдуманной симпатяшки поводов для беспокойства выше крыши.

Пока лифт доставлял нас до нужного места, она так ничего и не сказала. Затем мы прошли еще метров тридцать по чуть изгибающемуся матово-белому коридору с дверьми, имевшими закругленные углы. Казалось, что я попал в какой-то космический корабль из фантастического фильма. Футуристическую картину немного портил поджидавший нас в коридоре завхоз.

Когда мы подошли вплотную, он изобразил легкий поклон Ивет, а затем сильно удивил меня точно таким же приветствием.

— Месье Петров. Вот ваша карта допуска, а также моя визитка. Там мой личный номер и номер моей помощницы, к которой вы можете обращаться по любому поводу в любое время дня и ночи.

Я на секунду подвис от столь резкой смены отношения завхоза и с трудом выдавил:

— Благодарю, господин распорядитель.

— Можете обращаться ко мне Жан-Эрик, — повторил поклон завхоз.

Пока я переваривал метаморфозы напыщенного индюка, Ивет аккуратно выдернула карточку из его протянутой руки и ласково защебетала:

— Спасибо, Жан-Эрик. Дальше я сама.

Сохраняя абсолютно невозмутимое, какое-то неживое выражение на лице, распорядитель как робот развернулся на месте и степенно зашагал по коридору, а моя сопровождающая махнула карточкой над сенсорной панелью, размещенной рядом с ближайшей дверью. Преграда тут же сдвинулась в сторону.

— Идемте, Назарий, я вам все покажу.

Слово «все» она произнесла так, будто готова отдаться мне прямо в прихожей моего нового обиталища.

Ню-ню, знаем мы таких псевдонимфоманок. Вляпывался я с подобными намеками, и не раз, так что возбуждаться повременю. Похоже, моя вежливо-благодарная, а не возбужденная улыбка немного разочаровали психолога. А еще я был уверен, что без дара эмпата, а может, и слабого телепата, такую важную должность ей никто бы не доверил. И то, что эта зараза увидела в моей башке, ей наверняка не понравилось.

Вообще-то, ситуация патовая. Она явно раскачивала меня, и любая реакция окажется неправильной. Если попытаюсь флиртовать, обольет презрением и назовет мужланом. Если отморожусь, даст понять, что я прохлопал ушами шанс поближе познакомиться с шикарной женщиной, или поступит прямолинейнее — изобразит обиженку и не станет помогать в плане общения с явно непростыми студентами. В общем, ей скучно, а мне отдуваться.

Ситуация замерла в шатком равновесии, и тут я с облегчением услышал, как тренькнул мой телефон. А ведь хотел отключить надоедливые напоминания о том, что нужно бежать на тренировку с Порывом. Мысленно похвалив себя за полезную лень, я изобразил на лице вселенскую скорбь и виновато сказал:

— Простите, мадемуазель, мне нужно срочно бежать на тренировку.

— И вы не боитесь показаться невежливым только ради того, чтобы угодить своему учителю? — глядя мне в глаза, поинтересовалась ехидная француженка.

— Мадемуазель, вы когда-нибудь спарринговали с Порывом-рассветного-ветра? — добавив в имя наставника как можно больше пафоса, поинтересовался я.

— Нет и никогда не хотела, — фыркнула в ответ Ивет.

— Тогда вам меня не понять. Я не стану злить эльфа даже ради ваших прекрасных глаз.

С этими словами я протянул к ней руку ладонью вверх, намекая на желание получить принесенные завхозом карточки.

Девушка их отдала, но при этом миленько поморщилась, явно оценивая мой неуклюжий комплимент, но другой мне придумывать было недосуг — опаздывать действительно не стоило, потому что нарываться на пустом месте на очередное избиение совсем не хочется.

Так толком и не осмотревшись в своем новом жилище, я рванул к лифту, оставив Ивет наедине с ее анализом поведения непонятного меня. Впрочем, это я льщу себе, потому что мой психопрофиль она наверняка построила за пару минут.