– Нет уж, простофиля несчастный! Я ни за что не выйду за тебя, – объявила Ансельму девица Доротея, единственная дочь сира де Флеше, надув вишневые, как спелые ягоды, губки. Ее голос был словно мед, но за его притворной сладостью скрывались острые пчелиные жала. – Не так уж ты и уродлив. И манеры у тебя хорошие. Но очень жаль, что у меня нет зеркала, которое показало бы тебе, какой ты болван!

– Но почему? – озадаченно вопросил Ансельм, уязвленный до глубины души.

– Потому что ты всего лишь безмозглый мечтатель, начитавшийся книг, точно монах. Ты любишь только свои глупые рыцарские романы и легенды. Говорят, ты даже пишешь стихи. Большая удача, что ты второй сын графа де Фрамбуазье, – больше тебе никогда никем не стать.

– Но вчера мне казалось, что вы меня чуть-чуть любите, – произнес Ансельм с горечью. – Женщина не видит ничего хорошего в мужчине, которого больше не любит.

– Олух! Осел! – вскричала Доротея, заносчиво тряхнув белокурыми локонами. – Будь ты не таким, как я тебя назвала, ты никогда не напомнил бы мне о вчерашнем. Убирайся, и чтобы я больше тебя не видела.

Ансельм, отшельник, немного вздремнул, беспокойно ворочаясь на своем узком и жестком ложе. Видимо, духота летней ночи будоражила его кровь.

И естественный пыл юности тоже подогревал его волнение. Ансельм не хотел думать о женщинах – в особенности об одной из них. Но, проведя тринадцать месяцев в полном одиночестве, в сердце дикого Аверуанского леса, он все еще не мог выкинуть ее из головы. Насмешки, которыми осыпала его Доротея де Флеше, были жестокими, но еще мучительнее были воспоминания о ее красоте: пухлых губках, округлых руках и тонкой талии, а также о груди и бедрах, которые не приобрели еще зрелой пышности форм.

Когда удавалось задремать, Ансельма одолевали многочисленные сновидения, принося с собой и другие образы, прекрасные, но безымянные.

Юный отшельник поднялся на рассвете, утомленный, но не нашедший успокоения. Он решил, что, как это частенько бывало, купание в заводи, питаемой рекой Исуаль и скрытой в ивовых и ольховых зарослях, поможет ему освежить голову. Вода, восхитительно прохладная в этот утренний час, успокоит его лихорадку.

Глаза защипало, когда из темной хижины, сплетенной из ивовых прутьев, он вышел в золотистую утреннюю дымку. Мысли его витали где-то далеко, все еще исполненные ночного волнения. Все-таки не ошибся ли он, когда удалился от мира, покинув друзей и семью и став отшельником, и все из-за немилости какой-то девчонки? Он не пытался лгать себе, что стал затворником из стремления к святости, которая поддерживала в испытаниях анахоретов прежних времен. Не усугублял ли он, живя так долго в одиночестве, свой недуг, который надеялся тем самым исцелить?

Возможно, пришла к нему запоздалая мысль, он выставил себя бесплодным мечтателем и праздным глупцом, в чем и обвиняла его Доротея. Непростительной слабостью было так поддаться разочарованию.

Бредя с потупленным взором, он незаметно дошел до зарослей, окаймлявших заводь. Не поднимая глаз, он раздвинул молодые ивовые кусты и чуть было не сбросил с себя одежду. Но в тот же миг раздавшийся поблизости плеск воды пробудил его от задумчивости.

С некоторым испугом Ансельм осознал, что в заводи уже кто-то купается, и, что напугало его еще больше, это была женщина. Стоя почти в середине, там, где дно уходило в глубь, она плескалась до тех пор, пока по воде не пошли волны, доходящие ей до груди. Бледная влажная кожа поблескивала на солнце, как лепестки белой розы в капельках росы.

Испуг юноши сменился любопытством, а затем и невольным восхищением. Он твердил себе, что предпочел бы уйти, но опасается испугать купальщицу внезапным движением. Склонившись так, что ему видны были ее четкий профиль и прелестное левое плечо, она не замечала его присутствия.

Женщина, тем более молодая и красивая, была тем зрелищем, которое он хотел бы видеть в последнюю очередь. И все же он не мог отвести от нее глаз. Она была ему незнакома и явно не из окрестных деревенских девушек. Она была прекрасна, как хозяйка какого-нибудь роскошного аверуанского замка. Но несомненно, ни одна дама или девица благородного происхождения не стала бы в одиночестве купаться в лесном пруду.

Густые каштановые кудри, перехваченные воздушной серебряной лентой, тяжелой волной ниспадали на плечи, отливая пылающим красным золотом в лучах рассветного солнца, пробивавшихся сквозь листву. Обвившая ее шею тоненькая золотая цепочка, казалось, отражала блеск волос, пританцовывая на груди, пока купальщица играла с волнами.

Отшельник замер, зачарованно глядя на нее, точно опутанный паутиной внезапного колдовства. Горячая юная кровь ударила ему в голову, отвечая на властный призыв красоты.

Утомленная игрой, красавица повернулась спиной и двинулась к противоположному берегу, где, как только что заметил Ансельм, в очаровательном беспорядке на траве лежали многочисленные женские одеяния. Она медленно выходила из воды, демонстрируя совершенные ягодицы и бедра античной Венеры.

И тут Ансельм заметил поодаль от нее огромного волка, который крадучись, точно тень, появился из зарослей и подобрался к ее одежде. Никогда прежде юноше не доводилось видеть такого волка. Ему вспомнились многочисленные истории об оборотнях, которыми, по рассказам, кишел этот вековой лес, и тревога его мгновенно окрасилась страхом, какой могут вызвать лишь сверхъестественные вещи. Блестящий мех зверя был странного цвета, черного с сизым отливом. Чудище казалось намного крупнее обычных серых волков этого леса. Пригнувшись и затаившись в осоке на берегу, он как будто поджидал женщину.

Еще миг, подумал Ансельм, и она, заметив опасность, закричит и впадет в панику. Но женщина все шла, в безмятежной задумчивости склонив голову набок.

– Берегитесь волка! – закричал Ансельм странно громким голосом, нарушившим волшебную тишину.

Как только слова сорвались с его губ, волк потрусил прочь и скрылся в густой чаще. Женщина через плечо улыбнулась Ансельму, и он увидел ее овальное лицо со слегка раскосыми глазами и губами пунцовыми, точно цветы граната. Похоже, волк ее не напугал, а присутствие Ансельма не смутило.

– Я не боюсь, – произнесла она голосом, лившимся, будто теплый мед. – Один волк или два вряд ли нападут на меня.

– Но возможно, где-то поблизости бродят еще, – не сдавался Ансельм. – И другие опасности, страшнее, чем волки, могут подстерегать того, кто один, без сопровождения, бродит по Аверуанскому лесу. Когда вы будете одеты, я, с вашего позволения, провожу вас до дома, и не важно, далеко это или близко.

– Мой дом довольно близко в одном смысле и довольно далеко – в другом, – загадочно отвечала прекрасная дама. – Но ты можешь пойти со мной, если хочешь.

Она занялась своей одеждой, а Ансельм на несколько шагов углубился в ольховые заросли и принялся вырезать толстую дубину, чтобы отбиваться от диких зверей или любых других противников. Странное, но восхитительное волнение овладело им, и он несколько раз чуть было не порезался. Женоненавистничество, побудившее его укрыться от всех в лесном убежище, теперь представлялось ему незрелым, даже ребяческим. Он позволил себе оскорбиться несправедливостью избалованной девчонки слишком сильно и слишком надолго.

К тому времени, как дубина была готова, дама уже закончила свой туалет. Она вышла Ансельму навстречу, покачиваясь, точно ламия. Корсаж из весенне-зеленого бархата, обнажая полукружия грудей, тесно, будто руки пылкого любовника, охватывал ее стан. Пурпурное бархатное платье, украшенное бледной лазурью и кармином, обрисовывало волнующие очертания бедер и ног. Ее маленькие ступни были обуты в изящные туфельки из мягкой алой кожи с причудливо загнутыми кверху носами. Покрой одежды, хотя и до странности старомодный, подтвердил догадку Ансельма о высокородном происхождении незнакомки.

Наряд этот скорее подчеркивал, чем скрывал ее женственность. В ней чувствовалась мягкость – но и твердость тоже.

Ансельм склонился перед ней с изысканной учтивостью, не вязавшейся с его грубой деревенской одеждой.

– О, я вижу, ты не всегда был отшельником, – лукаво заметила она.

– Так вы меня знаете? – изумился Ансельм.

– Мне ведомо многое. Я Сефора, волшебница. Вряд ли ты слыхал обо мне, ибо я живу в отдалении, в таком месте, которое никто не может найти, – разве что я сама позволю его отыскать.

– Я не слишком сведущ в волшебстве, – признался Ансельм. – Но я вполне могу поверить, что вы волшебница.

Некоторое время они шагали по нехоженой тропинке, углубляющейся в вековую чащу. На эту тропу отшельник в своих скитаниях по лесу никогда прежде не набредал. Маленькие деревца и низко растущие сучья огромных буков вплотную подступали к ней с обеих сторон. Ансельм, отводя их от своей спутницы, то и дело ощущал волнующие прикосновения ее плеча или руки. Порой она опиралась на него, как будто на мгновение теряла равновесие на неровной дороге. Ее тяжесть была упоительным грузом, от которого, однако, волшебница каждый раз чересчур быстро освобождала юношу. Сердце его бешено билось от волнения и никак не могло уняться.

Ансельм тут же забыл свои затворнические помыслы. Кровь и любопытство его бурлили все сильнее и сильнее. Он рассыпался в любезностях, на которые Сефора давала дразнящие ответы. На все его вопросы, однако, она откликалась с уклончивой неопределенностью. Он не смог ничего ни узнать, ни понять о ней. Даже возраст ее был для него загадкой: она казалась то молоденькой девушкой, то зрелой женщиной.

В пути Ансельм несколько раз замечал мелькавший под темно-зеленой листвой черный мех. Он был уверен, что странный черный волк, которого он видел у пруда, тайком следовал за ними. Но чувство опасности как-то притупили завладевшие юношей чары.

Тропа сделалась круче, взбираясь по густо поросшему лесом холму. Затем деревья поредели, уступив место сучковатым чахлым соснам, что окружали заросший вереском бурый торфяник, точно тонзуру на макушке монаха. Торфяник был усеян идолами друидов, восходившими даже к более раннему времени, чем период завоевания Аверуани римлянами. Почти в самом центре возвышался огромный дольмен, сложенный из двух вертикальных плит, на которых, подобно дверной притолоке, лежала третья. Тропинка вела прямо к дольмену.

– Это врата в мои владения, – пояснила Сефора, когда они подошли ближе. – Я изнемогаю от усталости. Возьми меня на руки и перенеси сквозь эти древние врата.

Ансельм с готовностью повиновался. Щеки Сефоры побледнели, а веки затрепетали и сомкнулись, когда он подхватил ее. На мгновение ему показалось, что она лишилась чувств, но ее теплая рука крепко обвилась вокруг его шеи.

Ошеломленный внезапным пылом собственной страсти, он пронес ее через дольмен. Его губы коснулись ее век и безотчетно скользнули ниже, туда, где пламенели алые лепестки губ, а потом опустились к жемчужно-розовой шее. Казалось, его пыл заставил ее еще раз лишиться чувств.

Руки и ноги его ослабели, жгучая слепота затмила глаза. Земля упруго спружинила под подошвами, и они с Сефорой внезапно ухнули в разверзшуюся бездну.

Подняв голову, Ансельм огляделся; недоумение его стремительно росло. Он пронес Сефору всего лишь несколько шагов, и, однако, трава, на которой они лежали, совсем не походила на выжженную солнцем редкую растительность торфяника и была по-весеннему яркой и зеленой, а там и сям проглядывали яркие мелкие цветочки. Покрытые буйной золотисто-зеленой свежей листвой дубы и буки, еще более великанские, чем в знакомом ему лесу, отбрасывая густую тень, возвышались повсюду, где он ожидал увидеть открытую гористую равнину. Оглянувшись назад, юноша увидел, что от прежнего пейзажа остались только серые, покрытые лишайником столбы дольмена.

Даже солнце изменило свое положение. Когда они с Сефорой подошли к торфянику, оно все еще стояло довольно низко слева от Ансельма. А сейчас, озаряя своими янтарными лучами лес, оно почти касалось горизонта справа.

Юноша вспомнил, как Сефора говорила ему, что она волшебница. Это поистине было подтверждением колдовства. Он взглянул на нее со странной нерешительностью и опасением.

– Не тревожься, – ободряюще улыбнулась Сефора. – Я же говорила тебе, что дольмен – это врата в мои владения. Теперь мы в стране, лежащей вне времени и пространства, в том смысле, в каком ты до сих пор их понимал. Даже времена года здесь другие. Но никакое колдовство тут ни при чем, кроме тайного знания древних великих друидов, владевших секретом этого скрытого царства и воздвигших этот огромный портал для перехода между мирами. Если устанешь от меня, можешь в любое время вернуться через эти врата. Но, надеюсь, это случится не слишком скоро.

Ансельм, хотя все еще недоумевающий, при этих словах вздохнул с облегчением. Он поспешил доказать, что надежда Сефоры небеспочвенна. Он уверял ее в этом столь долго и убедительно, что прежде, чем она снова отдышалась и смогла говорить, солнце зашло за горизонт.

– Воздух становится прохладным, – сказала она, прижимаясь к Ансельму и слегка дрожа. – Но отсюда рукой подать до моего дома.

Уже в сумерках они подошли к высокой круглой башне, возвышавшейся среди деревьев и поросших травой холмов.

– Давным-давно, – сказала Сефора, – на этом месте был огромный замок. Сейчас от него осталась одна башня, и я ее владелица, последняя в моем роду. Башня и эта земля вокруг носят имя Силер.

Высокие свечи тусклым светом озаряли помещение, стены которого были затянуты роскошными гобеленами со странными и непонятными рисунками. Дряхлые мертвенно-бледные слуги в старомодных одеждах сновали взад и вперед с бесшумностью призраков, поднося изысканные яства и вина в просторный зал, где расположились волшебница и ее гость. Вина обладали превосходным букетом и были выдержаны в течение неизмеримо долгих лет, а еда была приправлена диковинными пряностями, и Ансельм воздал угощению должное. Все происходящее напоминало ему какой-то немыслимый сон, и он принимал то, что его окружало, как воспринимает свое видение спящий, нимало не тревожась его странностью.

Крепкое вино ударило ему в голову, и все чувства его растворились в жарком забвении, но близость Сефоры пьянила куда сильнее любого вина.

Однако юноша слегка вздрогнул, когда в зал вбежал тот самый черный волк, что был утром на берегу пруда, и, как верный пес, принялся тереться о ноги хозяйки.

– Как видишь, он довольно смирный, – сказала та, бросая зверю куски мяса со своей тарелки. – Я частенько позволяю ему приходить в башню, а порой он сопровождает меня, когда я выхожу из Силера.

– Вид у него свирепый, – нерешительно заметил Ансельм.

Казалось, волк понял его слова, ибо немедленно оскалил на юношу зубастую пасть, хрипло и сверхъестественно низко зарычав. Красные огоньки вспыхнули в его угрюмых глазах, точно угли, раздуваемые чертями в глубинах преисподней.

– Уходи прочь, Малаки, – решительно скомандовала волшебница.

Волк повиновался и покинул зал, на прощание бросив злобный взгляд на Ансельма.

– Ты ему не понравился, – заметила Сефора. – Впрочем, это не слишком удивительно.

Ансельм, во власти вина и любви, не обратил внимания на ее последние слова и не спросил, что они значат.

Утро наступило слишком быстро, позолотив косыми солнечными лучами верхушки деревьев вокруг башни.

– Я ненадолго тебя оставлю, – объявила Сефора, после того как они закончили завтракать. – В последнее время я что-то совсем забросила магию. Кроме того, мне необходимо кое-что разузнать.

Грациозно склонившись, она поцеловала его ладони. Затем, на прощание одарив гостя улыбкой, чародейка удалилась в комнату на вершине башни, рядом с ее спальней. Здесь, сказала она Ансельму, хранились всякие снадобья, манускрипты и прочие принадлежности ее магии.

Пока ее не было, Ансельм решил выйти из замка и исследовать лес вокруг башни. Памятуя о черно-сизом волке, в чью кротость, несмотря на все заверения Сефоры, он совершенно не верил, юноша прихватил с собой дубину, которую вырезал накануне в зарослях у реки Исуаль.

Тропинки были повсюду, и каждая вела в какое-нибудь очаровательное местечко. Силер был поистине волшебной землей. Восхищенный дивным золотистым светом и ветром, источавшим свежий аромат весенних цветов, Ансельм переходил от одной опушки к другой.

Наконец он очутился в травянистой ложбине, где из-под мшистых валунов бил маленький родник, и устроился на валуне. Размышляя о странном счастье, столь неожиданно вошедшем в его жизнь, влюбленный юноша будто снова окунулся в один из тех старинных романов и волшебных преданий, которые так любил читать. С улыбкой он вспомнил ту язвительность, с какой Доротея де Флеше критиковала его пристрастие к подобной литературе. Что, интересно, она бы подумала теперь? В любом случае, вероятно, ей было бы все равно…

Размышления его внезапно прервал шорох листьев. Черный волк выскочил из рощи и заскулил, будто пытался привлечь внимание Ансельма. Вся волчья свирепость, казалось, куда-то исчезла.

Заинтригованный и немного встревоженный, Ансельм с удивлением смотрел, как волк лапами выкапывает какие-то растения, немного напоминающие дикий чеснок, а затем с жадностью их глотает.

Дальнейшее изумило юношу еще больше. Только что он видел перед собой волка – а в следующее мгновение на том же самом месте возник худощавый мускулистый мужчина с иссиня-черной гривой волос и бородой. Глаза незнакомца пылали мрачным огнем, волосы доходили почти до бровей, а лицо заросло бородой практически до самых нижних ресниц. Руки, ноги, плечи и грудь его были покрыты щетиной.

– Не волнуйся, я не хочу тебе зла, – произнес мужчина. – Я Малаки дю Маре, колдун и бывший любовник Сефоры. Пресытившись мной и опасаясь моего колдовства, она превратила меня в оборотня, тайком напоив водой из одного озера, что таится в заколдованных землях Силера. На озере этом с давних времен лежит проклятие ликантропии, и Сефора укрепила его мощь своими заклинаниями. Я могу сбрасывать волчью личину лишь ненадолго во время новолуния. В остальное время я могу обрести человеческий вид совсем на короткий миг, проглотив корень, который, как ты видел, я выкопал и съел. Но корни эти – большая редкость, и отыскать их очень сложно.

Ансельм понял, что Силер опутан волшебными чарами гораздо более изощренными, чем он представлял себе до тех пор. Но в своем ошеломлении он все же не мог поверить странному существу, стоявшему перед ним. Ему доводилось слышать множество историй про оборотней, которые в средневековой Франции считались делом совершенно обычным. Люди говорили, что их жестокость была жестокостью демонов, а не простых животных.

– Позволь мне предостеречь тебя от смертельной опасности, в которой ты находишься, – продолжал между тем Малаки дю Маре. – Ты опрометчиво позволил Сефоре соблазнить тебя. Если у тебя есть хоть капля мудрости, беги прочь из Силера как можно быстрее… Эта страна уже давно погрязла в колдовстве и зле, и все, кто живет в ней, так же стары, как и сама здешняя земля, и точно так же прокляты. Слуги Сефоры, встретившие вас прошлым вечером, – вампиры, которые днем спят в склепах под башней, а ночью выходят. Через врата друидов они пробираются в Аверуань и охотятся там на людей.

Он немного помолчал, точно желая придать особое значение словам, которые собирался сказать. Глаза его зловеще сверкнули, в низком голосе послышались шипящие нотки.

– Сефора и сама – древняя ламия, почти бессмертная, и пьет жизненные силы молодых мужчин. На протяжении этих веков у нее было множество любовников, и я могу лишь оплакивать их печальный конец, хотя и не знаю всех подробностей. Молодость и красота, которые она сохранила, – лишь иллюзия. Если бы ты мог видеть Сефору в истинном ее обличье, ты с отвращением содрогнулся бы и в мгновение ока излечился от своей опасной любви. Ты увидел бы ее – немыслимо старую и омерзительно порочную.

– Но разве такое возможно? – удивился Ансельм. – По правде говоря, я вам не верю.

Малаки пожал волосатыми плечами:

– Ну, я тебя предупредил. Однако близится время моего превращения в волка, и мне пора. Если придешь ко мне потом в мое жилище, в миле к западу от башни, возможно, мне удастся убедить тебя, что я сказал правду. А пока спроси себя, попалось ли тебе на глаза в комнате Сефоры хотя бы одно зеркало, какие непременно должны быть у молодой и красивой женщины. Вампиры и ламии боятся зеркал, и отнюдь не без причины.

В башню Ансельм вернулся в смятении. То, что он услышал от Малаки, было неправдоподобным. И все же его беспокоили слуги Сефоры. Утром он не заметил их отсутствия, но с предыдущего вечера они все еще не появлялись. И он действительно не видел среди безделушек Сефоры ни одного зеркала.

Чародейка уже ожидала его возвращения в зале башни. Одного взгляда на ее совершенную женственность оказалось достаточно, чтобы ему стало стыдно за сомнения, порожденные словами Малаки. Серо-голубые глаза Сефоры вопросительно глядели на Ансельма, глубокие и нежные, точно глаза языческой богини. Он без утайки поведал ей о встрече с оборотнем.

– Ага! Хорошо, что я доверилась своей интуиции, – сказала она. – Вчера вечером, когда черный волк злобно смотрел и рычал на тебя, мне показалось, что он может быть опаснее, чем я думала. Сегодня утром в моей комнате я пустила в ход свой дар ясновидения и многое узнала. Я и впрямь была слишком беспечна. Малаки стал угрожать моей безопасности. Кроме того, он возненавидел тебя и не успокоится, пока не разрушит наше счастье.

– Значит, это правда, – спросил Ансельм, – что он был твоим любовником и ты превратила его в оборотня?

– Да, он был моим любовником – в незапамятные времена. Но оборотнем он стал по собственной вине, из пагубного любопытства напившись из озера, о котором он тебе рассказал. С тех пор он не раз об этом пожалел, ибо волчье обличье, хотя и дает ему некоторые опасные способности, на самом деле ограничивает его поступки и его колдовские чары. Он хочет вернуть себе человеческий облик, и, если ему это удастся, он будет вдвойне опасен для нас обоих. Мне следовало бы получше за ним приглядывать, ибо не так давно я обнаружила, что он похитил у меня рецепт противоядия к воде, превратившей его в оборотня. Мое ясновидение говорит мне, что он уже сварил это снадобье в те краткие мгновения, когда корень возвращал его в человеческий вид. Выпив зелье – что, как я думаю, он намерен сделать в самом скором времени, – он навсегда снова станет человеком. Он дожидается новолуния, когда заклятье оборотня слабее всего.

– Но за что Малаки ненавидит меня? – недоуменно спросил Ансельм. – И как мне помочь тебе справиться с ним?

– Твой первый вопрос немного глуп, мой дорогой. Разумеется, он ревнует меня к тебе. Что же касается помощи, я выдумала неплохую шутку, которую мы сыграем с Малаки.

Она извлекла из-за корсажа маленький треугольный фиал рубинового стекла.

– Этот фиал, – сказала она Ансельму, – наполнен водой из того самого заколдованного пруда. В своем видении я узнала, что Малаки прячет свежесваренное зелье точно в таком же фиале. Если сможешь сходить в его логово и незаметно подменить фиал, я полагаю, последствия будут довольно забавными.

– Разумеется, я пойду, – заверил ее Ансельм.

– Лучше сделать это прямо сейчас. Скоро полдень, Малаки часто охотится в эту пору. Если наткнешься на него в логове или он вернется, пока ты будешь там, всегда можешь сказать, что пришел по его приглашению.

Чародейка дала Ансельму подробные указания, как без промедления добраться до логова оборотня. Кроме того, она принесла ему меч, объяснив, что лезвие заговоренное, – это делало клинок действенным оружием против таких созданий, как Малаки.

– Поведение волка становится непредсказуемым, – предостерегла Сефора. – Если он набросится на тебя, деревянная дубина будет плохой защитой.

Найти логово оборотня оказалось делом несложным, ибо к нему вела протоптанная дорожка. Жилищем Малаки служила куча обломков разрушенной старинной башни, от которой осталась лишь поросшая травой площадка, заваленная замшелыми каменными глыбами. Вход в логово, по всей видимости, когда-то был высоким дверным проемом, теперь же это был просто лаз, какие прорывают животные, покидая свою нору и вновь возвращаясь в нее.

Перед входом Ансельм замялся.

– Ты здесь, Малаки дю Маре? – прокричал он.

Ответа не последовало, и из темной норы не доносилось ни звука. Ансельм позвал снова. Наконец, встав на четвереньки, он протиснулся в узкий лаз.

Тусклый свет лился сверху сквозь несколько отверстий, оплетенных ползучими корнями деревьев, там, где насыпь обвалилась внутрь. Жилище это походило скорее на пещеру, нежели на комнату. В нос юноше ударило зловоние, исходившее от остатков падали. Ансельм предпочел не задумываться, кому принадлежали эти останки – зверю или человеку. Пол усеивали кости, сломанные стебли и листья каких-то растений, расколотые или заржавевшие плошки, похожие на алхимические сосуды. Позеленевший медный чайник свисал с треноги над кострищем, где подернулись серым пеплом головешки. Отсыревшие гримуары гнили в ржавых металлических переплетах. На трехногом сломанном столе, прислоненном к стенке, в беспорядке валялся разный хлам, среди которого Ансельм приметил пурпурный фиал, похожий на тот, что дала ему Сефора.

В углу лежала соломенная подстилка. Со зловонием падали мешался резкий дух дикого зверя.

Ансельм огляделся вокруг и внимательно прислушался. Затем, не теряя времени, он подменил фиалом Сефоры тот, что стоял на столе у Малаки, а украденный пузырек перекочевал под его камзол.

Внезапно у входа послышались мягкие звериные шаги; Ансельм повернулся и увидел черного волка. Зверь упруго присел, точно собираясь прыгнуть; глаза его горели, как малиновые угли. Ансельм сжал рукоятку волшебного меча, который дала ему Сефора.

Волчий взгляд проследил за его движением; казалось, зверь узнал меч. Отвернувшись от Ансельма, он принялся жевать корни похожего на чеснок растения, которые, несомненно, собирал, дабы делать все то, что было для него недоступно в волчьем обличье.

На сей раз его превращение вышло не полным. Перед Ансельмом появились голова и тело Малаки дю Маре, однако ноги остались задними лапами чудовищного волка. Колдун напоминал кошмарное чудище из древних легенд.

– Твое посещение – большая честь для меня, – сказал он голосом, больше походившим на рык, в котором, как и во взгляде его, явственно читалось подозрение. – Немногие удостаивали своим посещением мое убогое жилище, и я благодарен тебе. В знак признательности за твою доброту я сделаю тебе подарок.

Он по-волчьи прокрался к разломанному столу и порылся в наваленной там куче хлама. Выудив продолговатое серебряное зеркальце, отполированное до блеска, с богато изукрашенной ручкой, – несомненно, способное привести в восторг любую знатную даму или девицу, – он протянул его Ансельму.

– Я дарю тебе зеркало Истины, – провозгласил он. – В нем отражается подлинная сущность всех вещей, и колдовские иллюзии не могут его обмануть. Ты не поверил мне, когда я предостерегал тебя против Сефоры. Но если ты поднесешь зеркальце к ее лицу и посмотришь на отражение, ты поймешь, что ее красота, как и все в Силере, бессовестный обман – маска древнего ужаса и порока. Если ты сомневаешься в моих словах, поднеси зеркало к моему лицу, вот так, – ибо я тоже часть незапамятного зла этой страны.

Ансельм повиновался. Спустя миг его ослабевшие пальцы чуть было не выронили серебряное зеркало, ибо там отразилось лицо, которое давным-давно должно было стать добычей могильных червей.

Это ужасающее зрелище так потрясло Ансельма, что впоследствии он не мог вспомнить, как выбрался из логова оборотня. Странное зеркало все еще было у него в руках, но он несколько раз порывался его выбросить. Юноша внушал себе, что все увиденное было лишь каким-то ловким фокусом. Он отказывался верить, что Сефора может оказаться вовсе не той юной красавицей, чьи поцелуи еще пламенели на его губах.

Все эти размышления, однако, тут же вылетели у Ансельма из головы, едва он вернулся в башню. Пока его не было, в Силер прибыли трое гостей. Они стояли перед Сефорой, которая с безмятежной улыбкой на прелестных губах пыталась, очевидно, что-то им объяснить. С огромным изумлением, к которому примешивался страх, Ансельм узнал посетителей.

Одной из них была Доротея де Флеше, одетая в элегантное дорожное платье. В двух других он узнал слуг ее отца, до зубов вооруженных арбалетами, колчанами, полными стрел, палашами и кинжалами. Несмотря на весь этот арсенал, они явно чувствовали себя не в своей тарелке. Доротея же, казалось, сохраняла свою обычную самоуверенность.

– Что ты делаешь в этом странном месте, Ансельм? – вскричала она. – И кто такая эта женщина, эта хозяйка Силера, как она себя называет?

Что ни ответишь на оба вопроса, решил Ансельм, девушка вряд ли поймет. Он взглянул на Сефору, затем снова на Доротею. Сефора была средоточием всей красоты и романтики, о которых он всегда мечтал. Как мог он вообразить, что влюблен в Доротею; как мог провести целых тринадцать месяцев в полном уединении из-за холодности и ветрености этой девчонки? Она была довольно смазлива и обладала всеми прелестями, свойственными юности. Но вместе с тем она была непроходимо глупа, напрочь лишена воображения и в цвете молодости невыносимо скучна, точно какая-нибудь почтенная матрона. Неудивительно, что она никогда не могла его понять.

– Что привело вас сюда? – задал он встречный вопрос. – Не думал, что снова вас увижу.

– Я скучала по тебе, Ансельм, – вздохнула Доротея. – Ходили слухи, что ты удалился от мира из-за любви ко мне и стал отшельником. Наконец я стала тебя искать, но ты исчез. Несколько охотников видели, как вчера ты шел со странной женщиной через торфяник у друидских камней. Они сказали, что вы оба исчезли за дольменом, точно растворились в воздухе. Сегодня я пошла за тобой следом вместе со слугами моего отца. Мы очутились в странном краю, о котором никто никогда не слышал. А теперь эта женщина…

Ее излияния были прерваны диким воем, который зловещим эхом заметался по комнате. Черный волк, исходя пеной из пасти, ворвался в дверь, которую гости Сефоры не потрудились за собой закрыть. Доротея де Флеше пронзительно завизжала, когда он бросился к ней, точно избрав в качестве первой жертвы своего бешеного гнева.

Что-то, очевидно, привело его в ярость. Возможно, вода из заколдованного озера, которой подменили противоядие, удвоило силу заклятия ликантропии.

Двое слуг, ощетинившиеся оружием, застыли, словно статуи. Ансельм выхватил меч, полученный от волшебницы, и бросился между Доротеей и разъяренным зверем. Прямой клинок был просто-таки создан для колющих ударов. Взбесившийся волк ринулся на Доротею, точно выпущенный из катапульты, и острие меча вонзилось прямо в его алую разверстую пасть. Рука Ансельма на рукоятке дрогнула, и удар отбросил его назад. Волк, содрогаясь, рухнул к его ногам; челюсти его сомкнулись на лезвии. Острие показалось сквозь густую щетину на шее.

Ансельм безуспешно попытался вытащить меч. Затем покрытое черным мехом тело перестало содрогаться, и лезвие легко освободилось. Перед Ансельмом на каменных плитах пола лежало мертвое тело старого колдуна Малаки дю Маре. Лицо его стало таким, каким юноша увидел его в зеркале Истины, когда по приказу колдуна поднес это зеркало к нему.

– О чудо! Ты спас меня! – воскликнула Доротея.

Она бросилась к Ансельму с распростертыми объятьями. Еще немного, и ситуация стала бы неловкой.

Тут он вспомнил о зеркале, которое спрятал под камзолом вместе с фиалом, украденным у Малаки дю Маре. Что, интересно, увидит в его сияющих глубинах Доротея?

Ансельм выхватил зеркало и выставил перед собой, когда она приблизилась. Он так никогда и не узнал, что же предстало ее глазам, но эффект был поразительным. Доротея онемела, глаза ее расширились в нескрываемом ужасе. Затем, закрыв лицо руками, точно пытаясь отогнать какое-то омерзительное видение, она с криком выбежала из зала. Слуги последовали за ней, и их прыть явно свидетельствовала о том, что они не испытывают ни малейших сожалений, покидая это гнездилище колдовства.

Сефора тихонько засмеялась. Ансельм и сам не удержался от хохота. Некоторое время они предавались безудержному веселью. Затем Сефора посерьезнела.

– Я знаю, зачем Малаки дал тебе зеркало, – сказала она. – Не хочешь взглянуть на мое отражение?

Ансельм осознал, что по-прежнему держит зеркало в руке. Ничего не ответив, он подошел к ближайшему окну, выходившему на заросший кустарником глубокий овраг, где в старину был наполовину заполненный водой ров, и с размаху швырнул зеркало вниз.

– Мне довольно того, что говорят мои глаза, и мне не нужно никакого зеркала, – объявил он. – Давай вернемся к делам, от которых нас и так слишком долго отрывали.

И вновь восхитительно льнущее к нему тело Сефоры оказалось в его объятиях, а ее нежные уста прижались к его страждущим губам.

Самое могущественное волшебство на свете сковало их своей золотой цепью.