– Заходи, Нариман. – Наби посторонился, пропуская гостя в кухню с низким дощатым потолком, часть досок которого провисла или от тяжести лежащего на них утеплителя, или просто от старости, а может быть, оба фактора сыграли свою роль. – Садись… То есть присаживайся.

Сын старика Абдурагима вытащил табурет из-под стола, и гость аккуратно присел на краешек, сам удивляясь своему стеснению. Вроде бы и стесняться нечего, он рассчитывал, что его примут как героя, но во взгляде друга детства были холодность и отчуждение, и это сильно смущало эмира Волка. Однако он отнес эту холодность к тому, что Наби потратил оставленные ему деньги в значительной степени на себя и теперь смущается, ожидая вопросов. Но на что же он их мог потратить, если дом его отца почти падает? На развлечения? Но Наби не из тех, кто безответственно предается развлечениям. Хотя время может с человеком сделать все, что угодно. Такие примеры были известны эмиру Нариману.

В кухне стояла газовая плита, но она была накрыта металлической эмалированной крышкой – значит, ею не пользовались. Может быть, газа не было, не завезли баллоны, может, еще что-то.

Абдурагим сразу прошел в дом, прошамкав на ходу беззубым ртом:

– Я сейчас чайник вскипячу…

Эмир понял, что в доме стоит простая электроплитка. Или же чайник электрический.

«Что же, Наби не мог отцу зубы вставить?» – между делом подумал Нариман и не постеснялся спросить об этом.

– А ты знаешь, сколько это у нас стоит? – воскликнул Наби в ответ. – Ты думаешь, зубных врачей только по созвучию зовут «зубными рвачами»? Они не только зубы рвут, но и большие деньги, которых у нас нет… И не только зубные врачи! К ним лучше в руки не попадать! У меня у самого тут недавно печень разболелась. Пошел я в платную клинику в райцентре – в районную не решился. Там пандемия, говорят, свирепствует. Так меня в этой клинике заставили всех почти врачей пройти! И все за деньги! Пришлось кредит в банке брать… До сих пор не расплатился. А проценты тикают…

– Банк я беру на себя. Но я же тебе деньги, помнится, оставил… – сказал Нариман.

– Ты оставил для своего дела. Подожди пару секунд. Я сейчас… – Наби встал и вышел в соседнюю комнату.

Пара секунд растянулась на целую минуту. Наконец Наби вернулся с конвертом в руках. Нариман сразу узнал этот конверт. Именно его он оставлял Наби, когда уезжал. Только тогда конверт был новый и толстый, раздутый от пачек с деньгами, а теперь он стал тощим, будто спущенный мяч, и сильно затерся по углам, даже слегка помялся. Наби вытащил из него сложенный вчетверо листок бумаги с какими-то пометками. Больше в конверте ничего не было, это можно было понять с одного взгляда, даже не заглядывая внутрь.

– Вот. Отчет о тратах за пять лет. Это все, на что денег хватило. Дальше твою жену снабжал финансами твой брат, и сама она что-то зарабатывает…

– И еще я ей на карточку переводил… И через посыльных передавал… – добавил Нариман.

– На себя я ничего не потратил, как и на отца, – продолжая отчет, Наби передвинул бумажный лист Нариману. Тот посмотрел поверхностно, не вникая, и, свернув лист дополнительно, сунул его себе в карман «разгрузки», устроил рядом с «рожком» от автомата – на досуге можно будет посмотреть.

– А что же ты на себя ничего не потратил? Я же тебе говорил, что ты имеешь на это право. Конкретную сумму, правда, не называл, полагаясь на твою скромность…

– Твой брат не велел. Я ему рассказал и сумму назвал. Он все рассчитал прямо при мне. И сказал, чтобы я сумму на пять лет распределил.

– А ты сказал ему, что я тебе разрешил брать себе столько, сколько посчитаешь нужным?

– Я сказал, только он словно бы и не слышал. Мимо ушей пропустил. Только свое указание дал.

– А откуда он вообще про деньги узнал? Я же не говорил ему.

– Я сам виноват, что не удержался и сказал твоей жене. А она, думаю, в свою очередь уже Омахану. А он все просчитал и высказал свои требования.

– Может быть, – согласился эмир. – Но я с него сам спрошу, – строго пообещал он. Знал, как трепетно брат относится к деньгам. И не только к своим. – Но я зашел не поговорить. Твой отец меня пригласил, а я даже дома еще не был. Не успел просто дойти. Встретились у вашей калитки.

В это время в кухню вошел старый Абдурагим Нажмутдинов с подносом в руках. На подносе стоял большой заварочный чайник, пустые чистые чашки, а в отдельной крупной пиале с голубой каемочкой лежали разносортные конфеты-карамельки – вместо сахара. Судя по «разнокалиберности» конфет, это были остатки от разных чаепитий. Поднос был старинный, посеребренный и от времени потемневший и, как помнил эмир Нариман, доставался из кухонного шкафа только для приема дорогих гостей. Значит, его уважают, раз принимают как дорогого гостя. Это добавило ему уверенности и авторитета в собственных глазах, и эмир расслабился, сел на табурете уже поудобнее и даже позволил себе слегка развалиться, что было для него привычным делом среди бойцов своего отряда.

– Ну рассказывай, как и чем живешь, – предложил старый Абдурагим Нажмутдинов, разливая чай по чашкам и неуклюже, как все пожилые люди, присаживаясь на табурет, который ему заботливо подставил сын, сам оставшись стоять, поскольку больше табуретов в кухне не было.

– Да как живу… Как обычно. Воюем помаленьку.

– А с кем конкретно? – в голосе старика прозвучали строгие нотки.

– Кто против нас выходит, с теми и воюем… Да с кем придется, нам не привыкать. Даже против всех, случается. И с американцами, бывает, и с турками, и с русскими. Чаще всего с местными сирийцами и с курдами.

– А эти-то сирийцы и курды чем тебе не угодили? Вроде бы единоверцы…

– Вот это как раз и есть вопрос веры. И я сейчас не намерен на эту тему устраивать дискуссию, – отмахнулся эмир Нариман. – Не в том я состоянии, чтобы умные разговоры надолго растягивать.

– А вот это ты зря. Я сам человек верующий, и отец твой верующим был, хотя мы каждый день в мечеть не ходили, только пятничные намазы старались не пропускать. Но и это уже с возрастом пришло. А по молодости-то по-всякому бывало. Но вот я ни на одной проповеди не слышал, чтобы неверному или просто неверующему следует отрезать голову.

Это уже было откровенным обвинением в излишней жестокости. Такого эмир не любил.

– Я никому голову и не отрезал, – ответил он.

– Конечно. Ты только приказывал. Ты же эмир. Пачкаться чужой кровью тебе не к лицу, когда у тебя есть люди, которые это возьмут на себя.

– И приказов таких я не отдавал, – сказал Нариман и едва не поперхнулся чаем. И даже раскашлялся, разжевывая карамельку.

Он вспомнил того самого англичанина, бывшего офицера SAS, чей планшет из натуральной кожи он забрал себе и чей нож с трубчатой титановой рукояткой, неизвестным способом приваренной к лезвию, он носил на поясе. Эмир Нариман своими глазами видел, как англичанин отрезал голову захваченному в плен лохматому кучерявому ливанцу из «Хезболлы»[25], что воевала на стороне правительственных сил. Эмир наблюдал за глазами англичанина и видел в них наслаждение мучениями этого шиита. Но мучения эти длились недолго. Англичанин сначала проколол ему горло в районе сонной артерии, позволил крови стечь в песок, а потом взял жертву за волосы и отрезал всю голову. Шиитов в отряде Наримана, естественно, не было, только сунниты. Шииты были в «Хезболле» и в Иране, да еще в Йемене, Азербайджане, Афганистане, Бахрейне и в некоторых других странах.

Но ведь делал это не кто-то из моджахедов Наримана, а англичанин, представитель европейской цивилизации. Значит, с Европы и спрос за происшедшее. Это она воспитывает таких диких людей. А то, что он носит в своем рюкзаке кожаный планшет этого англичанина и на поясе его метательный нож в кожаных ножнах, не говорит ни о чем, кроме как о его практичности. Не пропадать же добру только потому, что этого дикого убили! И своей вины Нариман здесь не видел. Но на всякий случай спросил старого Абдурагима:

– А как вы вообще к шиитам относитесь?

– В Священном Коране Всевышний говорит нам: «Крепко держитесь за вервь Аллаха все вместе и не разделяйтесь. Помните о милости, которую Аллах оказал вам, когда вы были врагами».

– То есть вы осуждаете шиитов за то, что они отделились от большинства мусульман мира?[26]

– Я не берусь никого осуждать. Но ты ведь, Нариман, сам воюешь за разделение. Ты воюешь за воинствующих ваххабитов. Ведь именно воинствующий ваххабизм встал во главе ИГИЛ. Есть же и относительно не воинствующий ваххабизм. В той же Саудовской Аравии это, кажется, государственная религия. Хотя она там называется салафизм. А теперь хочешь и домой к себе принести их идеи.

– Я сам читал в Коране слова о том, что любых неверных следует жестоко преследовать.

– А ты знаешь, что в королевской типографии Эр-Рияда печатают Коран с современными добавлениями, чтобы оправдать свои поступки?

– Об этом я впервые слышу и думаю, что это ложь.

– Ты меня называешь лжецом? – вскипел старик. – Я сам держал в руках два издания Корана! Одна книга была старой и затертой, она принадлежала нашему муфтию[27], который одолжил ее мне на время. А он, да будет тебе известно, был улемом![28] И я только повторяю его слова. А вторая книга была новой, с современными дополнениями. Коран из королевской типографии Эр-Рияда. Книга даже типографской краской пахла. Король Салман аль-Сауд сам воевать не хочет, но хочет, чтобы за него воевали другие, и поэтому в его типографии печатают такие книги. Это специально для таких, как ты, кто настоящий Коран в руках не держал, а себя называет мусульманином.

– Не понимаю, почему я должен верить вам, а не имаму Камилу, брату моего верного Абдул-Меджида, – спокойно, сдерживая себя из уважения к старшему, хотя горячая кровь в теле играла и била в голову, ответил эмир Волк. – Имам Камил читал мне на арабском языке выдержки из Корана.

Старик внезапно успокоился, прокашлялся и сказал тихо:

– Так вот откуда ноги у твоей поездки растут. Значит, имам Камил… Ну что же, он давно уже разыскивается по линии Интерпола как уголовный преступник, организатор нескольких убийств. Именно как уголовный преступник. И ты нашел пример для подражания. Хочешь по его стопам пойти. Ну что же. Автомат у тебя под рукой. Убей меня, убей моего сына, твоего верного друга детства. Свою дочь убей за то, что она полицейского полюбила, и жену тоже убей за то, что она выбор дочери одобрила. Можешь даже головы нам всем отрезать – я вижу нож у тебя на поясе. Он как раз для этого дела подойдет. Скорее всего, тонкий и очень острый. Убей, мы даже сопротивляться не будем. Я – потому что был другом твоего отца, мой сын – потому что был твоим другом.

– Я до сих пор считаю Наби своим другом и не смогу его убить, как не смогу убить вас, уважаемый Абдурагим, и как друга моего отца, и как отца моего друга. С дочерью и с женой мне предстоит еще разобраться, но это после. Но убить я и их не могу. Хотя вы меня больно ударили своим сообщением. Но я умею терпеть боль, я мужчина. А вас я сейчас попрошу не говорить мне обидных слов. Все-таки я еще и воин. Я сам сделал свой выбор. Может быть, он был неправильным, я ничего не отрицаю и не утверждаю. Но это был мой выбор. И у меня теперь, я понимаю и чувствую это, нет обратной дороги. Скажу честно, я рассчитывал на другой прием дома. Встреча с вами поставила меня на место. Наверное, когда я перейду дорогу, меня и там встретят не так, как я ожидаю. Я это предвижу. И поэтому сейчас нахожусь в раздумьях, а стоит ли мне туда идти.

– Стоит, – тихо сказал старый Абдурагим. – Ты же мужчина, ты сумеешь все вынести. И плечи у тебя крепкие. Они любой груз вынести смогут. Иди и не сомневайся. Лучше все сразу узнать, чем гадать и раздумывать.

– Иди, – добавил и Наби.

– Да, я пойду… – решил Нариман и встал из-за стола, отставив от края подальше недопитый чай, затем взял стволом в пол свой автомат. – Пойду… – повторил эмир, словно пригрозил сам себе.

Он шагнул в сторону двери, на пороге остановился, обернулся, посмотрел на таких непохожих друг на друга отца и сына Нажмутдиновых и выговорил единственное, что смог, потому что в горле встал ком:

– Спасибо за угощение и вразумление.

Он наклонил голову перед низкой дверью, толкнул ее вперед прикладом автомата и вышел, спиной чувствуя взгляды хозяев дома. Уже во дворе он зачем-то сунул руку в карман брюк, нащупал там нераспечатанную пачку стодолларовых купюр и подумал, что надо бы отдать эту пачку Наби. Но тут же в голове возникла сценка, в которой Наби отказывается взять у него деньги, и Нариман подумал, что так могло бы случиться и в действительности. И он бы почувствовал в такой момент унижение. А унижения эмир не любил ни своего, ни чужого.

Лампочка во дворе еще горела. Но Нариман и без нее нашел бы калитку. Тем более на улице уже зажглись фонари, и их легкий свет доходил до двора, несмотря на то что небо было прикрыто кронами деревьев. Он вышел за калитку, увидел на ней почтовый ящик и сунул туда пачку долларов. Найдут, станут гадать – догадаются. А возьмут или не возьмут – это уже их дело.