Голодная диета, по-видимому, помогала мало. Пьер Верагут лежал, скорчившись, в своей постельке, чашка чая стояла возле него нетронутая. Его по возможности оставляли в покое, так как он не отвечал, когда с ним заговаривали, и недовольно вздрагивал каждый раз, как кто-нибудь входил к нему в комнату. Мать просиживала целые часы у его постельки, не то бормоча, не то напевая ласковые и успокаивающие слова. На душе у нее было тревожно и жутко; маленький больной, казалось, упорно зарывался в какое-то тайное страдание. Он не отвечал ни на какие вопросы, просьбы или предложения, злыми глазами смотрел перед собой и не хотел ни спать, ни играть, ни пить, ни слушать чтение. Врач приезжал два дня под ряд; он ничего не сказал и прописал теплые компрессы. Пьер часто погружался в легкую полудремоту, как это бывает с лихорадящими больными, тогда он что-то невнятно бормотал и в полузабытье тихо бредил.

Верагут уже несколько дней писал в поле. Когда он с наступлением сумерек вернулся домой, первый его вопрос был о мальчике. Жена попросила его не входить в комнату больного, так как Пьер стал чувствителен к малейшему шуму, а теперь он как будто задремал. Так как фрау Адель была очень немногословна и со времени недавнего утреннего разговора держалась с ним принужденно и недружелюбно, он не стал ее расспрашивать. Он выкупался и провел вечер в приятно-взволнованном и беспокойном состоянии, которое испытывал всегда при подготовке новой работы. Он сделал уже несколько этюдов и собирался завтра приступить к самой картине. Он с удовольствием выбирал картоны и полотна, чинил расшатавшиеся подрамники, собирал кисти и всевозможные рисовальные принадлежности и готовился так, как будто собирался в маленькое путешествие. Он приготовил даже кисет с табаком, трубку и огниво, точно турист, собирающийся рано утром начать восхождение на гору, а в ожидании, перед сном, с любовью думающий о завтрашнем дне и заботливо приготовляющий каждую мелочь для него.

Затем он велел подать себе стакан вина и принялся неторопливо просматривать вечернюю почту. Среди нее он нашел радостное, полное любви письмо от Буркгардта; к письму был приложен составленный с тщательностью хозяйки список всего того, что Верагут должен был взять с собой в дорогу. Художник с улыбкой прочел этот список, в котором не были забыты ни шерстяные набрюшники, ни морские туфли, ни ночные рубашки, ни гамаши. Внизу было приписано карандашом: «Обо всем остальном позабочусь я. Каюты я возьму тоже. Не давай себе навязывать средств от морской болезни или Путешествий по Индии, все это мое уж дело.»

Он с улыбкой взял в руки большой сверток, в котором какой-то молодой дюссельдорфский художник присылал ему свои гравюры с почтительным посвящением. И для этого сегодня у него нашлось время и доброе настроение; он внимательно просмотрел картины и выбрал лучшие для своего портфеля, остальные он решил дать Альберту. Художнику он написал ласковое письмецо.

Под конец он раскрыл свой альбом и долго рассматривал эскизы, которые сделал в поле. Все они не удовлетворяли его, он решил завтра попробовать сделать иначе, а если картина и тогда не выйдет, он будет делать этюды до тех пор, пока не добьется своего. Во всяком случае, он завтра хорошенько поработает, а там уж видно будет. И эта работа будет его прощаньем с Росгальдой; несомненно, это был самый сильный и заманчивый пейзаж во всей местности, и он надеялся, что недаром все откладывал его. Он был слишком хорош, чтобы отделаться от него ремесленным этюдом, он заслуживал стать тонкой, обдуманной во всех мелочах картиной. Торопливая, похожая на состязание, работа среди природы, с трудностями, поражениями и победами, – всем этим он сможет вполне насладиться в тропиках.

Он рано лег в постель и великолепно проспал всю ночь. Рано утром Роберт разбудил его; поеживаясь от утреннего холода, он торопливо и радостно встал, выпил стоя чашку кофе и стал подгонять камердинера, который должен был нести за ним полотно, складной стул и ящик с красками. Через несколько минут он уже исчез в утренне-туманных лугах. Сначала он хотел было спросить в кухне, спокойно ли провел ночь Пьер, но дом был еще заперт, и все еще спали.

Фрау Адель до самой ночи сидела у постели мальчика, так как его как будто начало лихорадить. Она слушала его невнятное бормотанье, щупала ему пульс и поправляла подушки. Когда она сказала ему «Спокойной ночи» и поцеловала его, он открыл глаза и посмотрел ей в лицо, но не ответил. Ночь прошла спокойно.

Когда утром она вошла к нему, Пьер не спал. Он не хотел ничего есть, но попросил книжку с картинками. Мать пошла за ней сама. Она подложила ему под голову вторую подушку, раздвинула занавеси и дала Пьеру книгу в руки; она была раскрыта на картинке с большим, сверкающим золотисто-желтым солнцем, которую он особенно любил.

Он поднес книгу к глазам, – ясный, радостный утренний свет упал на листок. Но сейчас же по нежному личику ребенка скользнула темная тень страдания, разочарования и отвращения.

– Фу, как больно! – с мучением вскрикнул он и выронил книгу.

Она подхватила ее и еще раз поднесла к его глазам.

– Ведь это твое любимое солнышко, – уговаривала она его.

Он закрыл глаза руками.

– Нет, убери ее. Оно такое ужасно желтое!

Она со вздохом убрала книгу. Бог знает, что это с мальчиком! Он всегда был чувствительный и капризный, но таким он никогда еще не был.

– Знаешь, что, – мягко и успокаивающе сказала она, – сейчас я принесу тебе вкусный, горячий чай, и ты положишь в него сахар и выпьешь его с вкусным сухариком.

– Я не хочу!

– Ты только попробуй! Вот увидишь, тебе понравится.

Он посмотрел на нее с выражением муки и бешенства.

– Но я же не хочу!

Она вышла и долго не возвращалась. Пьер, щурясь, смотрел на свет, – он казался ему необыкновенно ярким и причинял боль. Он отвернулся. Неужели же для него не было больше утешения, ни капли удовольствия, ни тени радости? Упрямо и раздраженно он зарылся головой в подушки и сердито впился зубами в мягкое, пресно пахнущее полотно. Это было возвращением забытой детской привычки. В самом раннем детстве у него была привычка, когда его укладывали в постель, и он не мог сразу заснуть, кусать свою подушку и равномерно, как будто в такт, жевать ее до тех пор, пока не приходила усталость и глаза не смыкались сами собой. Это он сделал и теперь и мало-помалу впал в состояние приятного легкого одурения и долго лежал спокойно.

Через час снова вошла мать. Она нагнулась к нему и сказала:

– Ну, что, теперь Пьер будет умницей? Ты был очень нехороший мальчик и очень огорчил маму.

В другие времена это было сильное средство, против которого он почти никогда не мог устоять, и, произнося теперь эти слова, она немножко опасалась, чтобы он не принял их слишком к сердцу и не расплакался.

Но он как будто совсем не обратил внимания на ее слова, и когда она, на этот раз уже немного строго, спросила: «Ты сознаешь, что вел себя нехорошо? – он почти презрительно искривил рот и остался совершенно равнодушен.

Сейчас же после этого пришел врач.

– Была опять рвота? Нет? Отлично. А ночь была хорошая? Что он ел?

Когда он приподнял мальчика и повернул его лицом к свету, Пьер опять содрогнулся, точно от боли, и закрыл глаза. Врач внимательно наблюдал за странно – интенсивным выражением отвращения и муки на детском лице.

– Он так же чувствителен и к звукам? – шепотом спросил он фрау Адель.

– Да, – тихо ответила она, – мы совсем не смеем играть на рояле, а то он приходит прямо в бешенство.

Врач кивнул головой и задернул занавеси. Затем он поднял мальчика, выслушал сердце и маленьким молоточком постучал по сухожилиям под коленными чашками.

– Ну-с, отлично, – ласково сказал он, – теперь мы оставим тебя в покое, мой мальчик.

Он осторожно опять положил его, взял его руку и с улыбкой кивнул ему на прощанье.

– Можно мне на минутку к вам? – галантно спросил он и пошел за фрау Верагут в ее комнату.

– Ну, расскажите мне еще о вашем мальчике, – поощрительно сказал он. – Мне кажется, он очень нервный, и нам с вами придется хорошенько поухаживать за ним. С желудком у него пустяки. Он непременно должен опять начать есть. Тонкие, питательные вещи: яйца, бульон, свежие сливки. Попробуйте дать ему яичный желток. Если он охотнее ест сладкое, разбейте его в чашке с сахаром. А теперь скажите, не бросилось ли вам в глаза еще что-нибудь в нем?

Встревоженная и в то же время успокоенная его уверенным и ласковым тоном, она начала рассказывать. Больше всего ее пугала безучастность Пьера. Ему все равно, просят ли его, или бранят, – он равнодушен ко всему. Она рассказала о книжке с картинками, и он кивнул головой.

– Не трогайте его! – сказал он, вставая. – Он болен и в данный момент не ответствен за свои выходки. Оставляйте его по возможности в покое! Если у него будет болеть голова, прикладывайте лед. А вечером сделайте ему теплую ванну и держите его в ней подольше, – это усыпляет.

Он простился и не позволил ей проводить себя по лестнице.

– Смотрите, чтобы он сегодня что-нибудь съел! – еще раз сказал он, уходя.

Внизу он вошел в открытую дверь кухни и спросил камердинера Верагута.

– Позовите сюда Роберта! – приказала кухарка служанке. – Он должен быть в мастерской.

– Не нужно, крикнул доктор. – Я сам пойду туда. Нет, не надо, я знаю дорогу.

Он вышел из кухни с шуткой и, внезапно став серьезным и задумчивым, медленно зашагал под каштанами.

Фрау Верагут еще раз обдумала каждое слово, сказанное врачом, и никак не могла прийти к какому-нибудь заключению. Очевидно, он относился к нездоровью Пьера серьезнее чем раньше, но, в сущности, он не сказал ничего плохого и был так спокоен, что, по-видимому, серьезной опасности не было. Вероятно, это просто состояние слабости и нервного возбуждения, и нужно только терпение и хороший уход.

Она пошла в гостиную и заперла рояль, чтобы Альберт как-нибудь не забылся и не начал вдруг играть. И она стала обдумывать, в какую комнату можно было бы перенести инструмент, если бы это затянулось.

От времени до времени она ходила взглянуть на Пьера осторожно открывала дверь и прислушивалась, спит ли он, не стонет ли. Он лежал с открытыми глазами и апатично смотрел перед собой, и она печально уходила. Это равнодушие, замкнутость и угрюмость пугали и огорчали ее больше, чем самые сильные боли; ей казалось, что какая-то странная, призрачная пропасть отделяет его от нее, какие-то отвратительные, упорные чары, которых не могут разбить ее любовь и заботы! Здесь прятался низкий, гнусный враг, приемов и злых намерений которого никто не знал и для борьбы с которым не было оружия. Может быть, это готовилась какая-нибудь лихорадка, скарлатина или какая-нибудь другая детская болезнь.

Несколько времени она уныло сидела в своей комнате. Ей бросился в глаза букет спиреев; она нагнулась над круглым столом, красновато-коричневое дерево которого тепло и мягко блестело под белой прозрачной скатертью, и, закрыв глаза, погрузила лицо в мягкие летние цветы, упиваясь их сильным, сладким ароматом, в глубине которого ощущался таинственный горьковатый привкус.

Слегка опьяненная, она снова выпрямилась и рассеянно обвела взглядом цветы, стол и всю комнату. И вдруг волна горечи и печали залила ее душу. Во внезапном ясновидении ей представилась комната и стены, ковры и цветочный столик, часы и картины чуждыми и неимеющими отношения ни к ней, ни друг к другу. Она видела ковер свернутым, картины упакованными и все нагруженным на телегу, которая должна была увезти все эти вещи, не имевшие больше ни родины, ни души, в новое, неизвестное, безразличное место. Она видела Росгальду пустой, с запертыми дверями и окнами, из клумб сада глядели на нее запустение и горе разлуки.

Это был лишь момент – тихий, но настойчивый зов из мрака, мимолетное, отрывочное отражение будущего. И из глубины слепой жизни чувств настойчиво переходило в сознание: скоро она со своим Альбертом и больным Пьером останется без родины, муж покинет ее, и навсегда в душе ее останется холод и оцепенение стольких потерянных, лишенных любви лет. Она будет жить для детей, но собственной прекрасной жизни, которой она когда-то ждала от Верагута и на которую до последних дней хранила в глубине души тайную надежду, у нее больше не будет. Теперь уже поздно. И ей было холодно от сознания этого.

Но сейчас же ее здоровая натура возмутилась против такого малодушия. Ей предстояло тревожное время, Пьер был болен, и каникулы Альберта скоро кончались. Нет, это не годится, чтобы теперь и она размякла и стала прислушиваться к своей душе. Сначала пусть Пьер выздоровеет, Альберт уедет, а Верагут отправится в Индию, тогда будет время жаловаться на судьбу и выплакать себе глаза. Теперь же это не имеет никакого смысла, она не имеет на это права, нечего и думать об этом.

Вазу с цветами она поставила за окно. Она пошла в свою спальню, налила на носовой платок одеколону и помочила себе лоб, поправила перед зеркалом свою строгую, гладкую прическу и спокойными шагами направилась в кухню, чтобы самой приготовить завтрак для Пьера.

Немного погодя она вошла в комнату мальчика, усадила его на постели и, не обращая внимания на его сопротивление, строго и осторожно стала кормить его с ложечки яичным желтком. Затем она вытерла ему губы, поцеловала его в лоб, поправила постель и внушила ему, что теперь он должен быть умницей и немного поспать.

Когда Альберт вернулся с прогулки, она увела его на веранду, где легкий летний ветерок трещал в туго натянутых полосатых маркизах.

– Доктор опять был, – сообщила она. – Он находит, что у Пьера нервы не в порядке, ему нужен полный покой. Мне очень жаль тебя, но играть на рояле теперь совсем нельзя будет. Я знаю, это жертва, мой мальчик. Может быть, было бы хорошо, если бы ты уехал на несколько дней в горы или в Мюнхен? Погода стоит такая хорошая. Папа, наверно, ничего не имел бы против.

– Спасибо, мама, какая ты милая! Я, может быть, и в самом деле уеду на денек, но не больше. Ведь у тебя никого нет, кто был бы с тобой, пока Пьер в постели. И потом мне пора взяться за уроки, я все время ничего не делал. Лишь бы только Пьер поскорей выздоравливал!

– Хорошо, Альберт, это славно с твоей стороны. Теперь, в самом деле, для меня нелегкое время, я рада, если ты побудешь возле меня. С папой ты теперь тоже лучше ладишь, – ведь, правда? ‹

– Ах, да, с тех пор как он решился на эту поездку. Впрочем, я его так мало вижу, он пишет целый день. Знаешь, иногда мне жаль, что я часто вел себя с ним так отвратительно – он меня тоже мучил, но в нем есть что-то, что все-таки каждый раз снова импонирует мне. Он ужасно односторонен и в музыке понимает не много, но он все-таки большой художник, и у него есть жизненная задача. Это-то мне и импонирует. Что ему дает его знаменитость да в сущности и его деньги? Он работает не для них.

Он наморщил лоб, ища слов. Но он не мог выразиться так, как хотел, хотя чувствовал ясно и определенно. Мать улыбнулась и пригладила ему растрепавшиеся волосы.

– Почитаем вечером опять по-французски? – ласково спросила она.

Он кивнул головой и тоже улыбнулся, и вдруг ей показалось совершенно непонятным, как это, еще так недавно, она могла желать чего-нибудь иного, чем жить для своих сыновей.