Вернувшись вечером из города, художник тихонько обошел весь дом, внимательно вглядываясь, не освещено ли где-нибудь окно, и прислушиваясь, не скажет ли ему скрип двери или звуки голосов, что его любимец все еще болен и страдает. Когда он убедился, что все тихо, и весь дом погружен в мирный сон, страх спал с него, как тяжелое мокрое платье, и он долго еще лежал в постели с преисполненным благодарностью сердцем. Уже засыпая, он улыбнулся при мысли о том, как мало надо, чтобы вселить радость в робкую душу. Все, что его мучило и угнетало, все тяжелое бремя его жизни превратилось в ничто, показалось ему легким и незначительным рядом с тревогой о любимом ребенке. И едва только эта мрачная тень исчезла, все показалось ему светлее, и все невыносимое представилось сносным.

В прекрасном настроении он пришел утром в дом в необычно ранний час и с радостью, узнал, что мальчик еще спит здоровым, крепким сном. Он позавтракал наедине с женой, так как Альберт тоже еще не вставал. Уже много лет не случалось, чтобы Верагут был в доме в этот час, и фрау Адель с почти недоверчивым изумлением наблюдала, как он весело, точно это была самая обыкновенная вещь, просил чашку кофе и, словно в старые времена, делил с ней завтрак.

В конце концов, ему самому бросились в глаза ее напряженно-выжидательное молчание и необычность этого часа.

– Я так рад, – сказал он голосом, напомнившим ей лучшие времена, – я так рад, что с нашим малюткой все опять хорошо. Я только теперь вижу, что беспокоился не на шутку. ‹

– Да, он мне вчера совсем не нравился, – подтвердила она.

Он играл серебряной ложечкой и смотрел ей в глаза почти плутовски, с легким налетом внезапно вспыхивающей и столь же быстро улетучивающейся ребяческой веселости, которую она когда-то любила в нем и нежное сияние которой унаследовал от него только Пьер.

– Да, – весело начал он, – это, действительно, счастье! И теперь я могу, наконец, поговорить с тобой о моих новейших планах. Я думаю, что тебе следовало бы поехать зимой с мальчиками в Сен-Морис и остаться там подольше.

Она неуверенно опустила глаза.

– А ты? – спросила она. – Ты хочешь там писать?

– Нет, я не поеду с вами. Я вас всех на некоторое время предоставлю самим себе и уеду. Я думаю уехать осенью и запереть мастерскую. Останешься ли ты на зиму здесь, в Росгальде, зависит исключительно от тебя. Я бы тебе этого не советовал, поезжай лучше в Женеву или Париж и не забудь Сен-Мориса, Пьеру будет полезно побыть там.

Она растерянно подняла на него глаза.

– Ты шутишь, – недоверчиво сказала она.

– Ах, нет, – полугрустно сказал он, – я совсем разучился шутить. Это совершенно серьезно, и тебе придется поверить. Я хочу совершить морское путешествие и вернусь не скоро.

– Морское путешествие?

Мысль ее напряженно работала. Его предложения я намек, его веселый тон, – все это было ей непривычно и внушало недоверие. Но вдруг слова «морское путешествие» вызвали в ней ясное, живое представление: она увидела, как он входит на пароход, а за ним носильщик несет его чемоданы, вспомнила картины на плакатах пароходных обществ и свои собственные поездки по Средиземному морю, и в один момент все стало ей ясно.

– Ты едешь с Буркгардтом! – вскричала она.

Он кивнул головой.

– Да, я поеду с Отто.

Оба долго молчали. Фрау Адель была застигнута врасплох; она смутно чувствовала все значение этого известия. Может быть, он хочет бросить ее и вернуть ей свободу? Во всяком случае, это была первая серьезная попытка в этом направлении, и в глубине души она ужаснулась, как мало возмущения, тревоги и надежды она вызвала в ней и как мало радости. Пусть для него была еще возможна новая жизнь – для нее это было не так. Да, с Альбертом ей будет легче, и Пьер будет совсем ее, но она будет покинутой женой и останется ею навсегда. Сотню раз она представляла себе этот момент, и он казался ей началом свободы и избавления; а теперь, когда мечта обещала стать действительностью, будущее представилось ей таким безотрадным, полным стыда и сознания вины, что она упала духом и не способна была больше чего-либо желать. Свобода должна была, прийти раньше, чувствовала она, во времена отчаяния и мятежных порывов, прежде чем она научилась смирению. Теперь же было слишком поздно, все это было бесполезно, казалось только чертой под законченной главою, итогом и горьким подтверждением всего скрытого, в чем не хотелось сознаваться даже себе, а главное, во всем этом не тлело искр нового жизненного соблазна.

Верагут внимательно наблюдал за замкнутым лицом жены, и ему было ее жаль.

– Пусть это будет пробой, – мягко сказал он. – Вам надо попробовать пожить вместе без помех, тебе и Альберту… да и Пьеру, скажем, хоть год. Я подумал, что тебе это будет удобно, а для детей это, несомненно, очень хорошо. Они оба все-таки немного страдают оттого, что… что мы не сумели устроить свою жизнь. А нам самим в разлуке все станет яснее, не правда ли?

– Возможно, – тихо сказала она. – Твое решение, кажется, бесповоротно.

– Я уже написал Отто. Мне не легко уезжать от всех вас на такое долгое время.

– Ты хочешь сказать, от Пьера.

– Особенно от Пьера. Я знаю, что оставляю его в хороших руках. Только одно: я не могу ждать, что ты будешь ему много говорить обо мне; но не допускай, чтобы с ним было, как с Альбертом!

Она покачала головой.

– Это была не моя вина, ты это знаешь.

Он осторожно положил ей руку на плечо с беспомощной, непривычной нежностью.

– Ах, Адель, не будем говорить о вине. Пусть вся вина будет на моей стороне. Ведь я только одного и хочу: попытаться исправить, что можно; я прошу только, не дай мне потерять Пьера, если это возможно! Он еще связывает нас. Смотри, чтобы его любовь ко мне не стала ему в тягость.

Она закрыла глаза, точно защищаясь от искушения.

– Если тебя не будет так долго… – нерешительно сказала она. – Он ребенок….

– Конечно. Пусть же он и останется ребенком! Пусть он забудет меня, если иначе невозможно! Но помни, что он залог, который я тебе оставляю, и помни, что я должен иметь много доверия, чтобы решиться на это.

– Я слышу шаги Альберта, – быстро прошептала она, – он сейчас будет здесь. Мы еще поговорим об этом. Это не так просто, как ты думаешь. Ты даешь мне свободу, в большей степени, чем я когда-либо желала, и в то же время возлагаешь на меня ответственность, которая связывает меня по рукам и ногам! Дай мне еще подумать об этом. Ведь и ты принял свое решение не сразу, дай же и мне время собраться с мыслями.

За дверью послышались шаги, и вошел Альберт.

Он удивленно посмотрел на отца, смущенно поздоровался с ним, поцеловал мать и сел за стол.

– У меня для тебя есть сюрприз, – весело сказал Верагут. – Осенние каникулы ты можешь провести с мамой и Пьером, где вам захочется, и Рождество тоже. Я уезжаю на несколько месяцев.

Юноша не мог скрыть своей радости; но он сделал над собой усилие и с интересом спросил:

– Куда же ты едешь?

– Я еще хорошенько не знаю. Прежде всего, я поеду с Буркгардтом в Индию.

– О, так далеко! Один мой товарищ оттуда родом; кажется, из Сингапура. Там еще охотятся на тигров.

– Я на это и рассчитываю. Если мне удастся застрелить тигра, я, конечно, привезу шкуру с собой. Но, главное, я хочу там писать.

– Я это очень хорошо понимаю. Я читал об одном французском художнике, который был где-то в тропиках, на каком-то острове в Тихом океане, кажется, – там должно быть великолепно.

– Не правда ли? А вы пока будете веселиться, много заниматься музыкой и бегать на лыжах. Но теперь я пойду посмотреть, что делает маленький. До свиданья!

Он вышел, прежде чем кто-нибудь успел ответить.

– Иногда папа бывает великолепен, – сказал в своей радости Альберт. – Это путешествие в Индию, – в этом есть стиль.

Мать с трудом улыбнулась, ее равновесие было нарушено, и у нее было такое чувство, будто она сидит на подпиленном суке, готовом каждую минуту обрушиться. Но она молчала с приветливым видом – в этом у нее было достаточно практики.

Художник вошел к Пьеру и сел у его кроватки. Он тихо вынул узкий альбом и начал зарисовывать голову и руку спящего мальчика. Он хотел, не муча Пьера сеансами, по возможности удержать и запечатлеть его образ. Нежно и внимательно трудился он над милыми формами, над волнистыми извивами волос, красивыми нервными ноздрями, тонкой, безвольно покоившейся рукой и капризной породистой линией крепко сомкнутых губ.

Ему редко приходилось видеть мальчика в постели, и теперь он в первый раз видел его спящим не с ребячески раскрытыми губами. Он рассматривал этот рано созревший, вы-разительный рот, и ему бросилось в глаза сходство с ртом его отца, деда Пьера, который был смелым и одаренным живым воображением, но страстно беспокойным человеком. И в то время как он смотрел и работал, мысли его занимала эта полная глубокого смысла игра природы чертами и судьбами отцов, сыновей и внуков; он не был мыслителем, но на момент важная и прекрасная загадка следствия и необходимости коснулась его души.

Вдруг спящий открыл глаза и посмотрел на отца, и снова художника поразило, как недетски серьезны были этот взгляд и пробуждение. Он сейчас же положил карандаш и захлопнул альбом, нагнулся к проснувшемуся, поцеловал его в лоб и весело сказал;

– Доброе утро, Пьер. Ну, что, как тебе? Лучше?

Мальчик счастливо улыбнулся и стал потягиваться. О, да, ему лучше, гораздо лучше. Он медленно припоминал. Да, вчера он был болен, он чувствовал еще грозную тень отвратительного дня. Но теперь ему было гораздо лучше, ему хотелось еще только немножко полежать и насладиться теплом и спокойной отрадой этого состояния; а потом он встанет, позавтракает и пойдет с мамой в сад.

Отец пошел позвать мать. Пьер, щурясь, смотрел на окна, где сквозь желтоватые шторы пробивался светлый, радостный день. Это был день, что-то обещавший, благоухавший всевозможными радостями. Как холодно, уныло и противно было вчера! Он закрыл глаза, чтобы забыть об этом, и почувствовал, как в еще тяжелых от сна членах играет жизнь.

Скоро пришла и мать. Она принесла ему в постель яйцо и чашку молока, а папа обещал новые краски, и все были так милы и нежны с ним, и радовались, что он опять здоров. Было совсем похоже на именины, а что не было пирога – это нисколько не мешало, потому что настоящего голода он все еще не чувствовал.

Как только его одели в свежий синий костюмчик, он пошел к отцу в мастерскую. Отвратительный вчерашний сон он забыл, но в сердце его все еще дрожали отзвуки ужаса и страдания, и у него была потребность убедиться, что вокруг него, в самом деле, солнце и любовь, и насладиться тем и другим.

Отец снимал мерку для рамы к своей новой картине и встретил его очень радостно. Но Пьер все-таки не хотел долго оставаться, он хотел только сказать «добрый день» и немножко почувствовать себя любимым. Ему надо было идти дальше, к со-баке и голубям, к Роберту и в кухню, надо было все снова приветствовать и принять во владение. Затем он пошел с матерью и Альбертом в сад, и ему казалось, что уже год прошел с тех пор, как он лежал здесь на траве и плакал. Качаться ему не хотелось, но он положил руку на качели; потом он пошел к кустам и клумбам, и на него, точно из прошлой жизни, повеяло каким-то смутным воспоминанием, как будто он когда-то блуждал здесь между клумбами, один, покинутый и безутешный. Теперь снова было светло, все было живое, пчелы пели, а воздух был такой легкий, и дышать им было так радостно.

Мать позволила ему нести свою цветочную корзинку, они бросали в нее гвоздику и большие георгины, но, кроме того, он сделал еще особый букет, – его он хотел потом отнести отцу.

Вернувшись в дом, он почувствовал себя усталым. Альберт вызвался поиграть с ним, но Пьер захотел сначала немножко отдохнуть. Он удобно уселся на веранде в большое плетеное кресло матери, букет для отца он все еще держал в руке.

С ощущением приятной усталости он закрыл глаза и повернулся к солнцу, радуясь красному свету, тепло просачивавшемуся сквозь веки. Затем он с удовлетворением оглядел свой хорошенький, чистый костюм и стал вытягивать свои блестящие желтые сапожки на свет, попеременно то правый, то левый. Так славно было сидеть во всем этом уюте и чистоте и наслаждаться отдыхом. Только гвоздики пахли слишком сильно. Он положил их на стол и отодвинул подальше, насколько хватала рука. Надо будет поскорей поставить их в воду, а то они завянут, прежде чем отец их увидит.

Он думал о нем с необычайной нежностью. Как это было вчера? Он пришел к нему в мастерскую; папа работал, ему было некогда, и он так одиноко и прилежно и немного грустно стоял перед своей картиной. Все это он хорошо помнил. Но потом? Не встретил ли он потом отца в саду? Он напряженно старался вспомнить. Да, отец ходил взад и вперед по саду, один и с чужим страдальческим лицом, и он хотел позвать его… как это было? Произошло ли это вчера или упоминалось в разговоре что-то ужасное, но он никак не мог вспомнить, что именно.

Откинувшись на спинку глубокого кресла, он погрузился в мысли. Солнце освещало и грело его колени, но радостное чувство мало-помалу оставляло его. Он чувствовал, что его мысли все больше и больше приближаются к тому ужасному и что, как только он вспомнит его, оно снова завладеет им; оно стояло за его спиной и ждало. Каждый раз, как его воспоминания подходили близко к этой границе, в нем подымалось какое-то тягостное ощущение, похожее на дурноту и головокружение, а голова начинала слегка болеть.

Сильный запах гвоздик раздражал его. Они лежали на солнце и увядали, и если он хотел еще подарить их отцу, он должен был это сделать сейчас. Но ему уже не хотелось, т. е. ему, пожалуй, и хотелось, но он так устал, и от света у него разболелись глаза. А главное, ему надо было вспомнить, что такое случилось вчера. Он чувствовал, что уже близок к этому, и что ему нужно только схватить что-то мыслью, но это что-то все снова и снова ускользало от него.

Головная боль усиливалась. Ах, зачем это? Ему было сегодня так хорошо!

За дверью фрау Адель окликнула его и сейчас же сама вышла на веранду. Она заметила, что цветы лежат на солнце и хотела послать Пьера за водой, но в этот момент она увидела, что он, скорчившись, безжизненно лежит в кресле, а по щекам его катятся крупные слезы.

– Пьер, дитятко, что с тобой? Тебе нехорошо?

Он, не двигаясь, посмотрел на нее и опять закрыл глаза.

– Скажи же, детка, что с тобой? Хочешь лечь? У тебя что-нибудь болит?

Он покачал головой, и лицо его выразило досаду, как будто она раздражала его.

– Оставь меня, – шепотом сказал он.

Она приподняла его и прижала к себе. Тогда в нем на момент как будто вспыхнуло бешенство, и он не своим голосом крикнул:

– Оставь же меня!

Но сейчас же его сопротивление утихло, он скорчился в ее объятиях, и когда она его подняла, слабо застонал, с мучением нагнул голову и затрясся в припадке рвоты.