Г. М. Плакуев (1868—1945 гг.) родился и всю жизнь прожил в Нижней Зимней Золотице. В молодости славился по всей Архангельской области как хороший охотник, хотя всегда стрелял только из кремневого ружья. Когда он состарился и не мог больше работать в колхозе, последние годы своей жизни жил на средства детей.
Былины он перенимал в семье сказителей Крюковых (Г. Л. Крюков был двоюродный брат Устиньи Крюковой, родной тетки матери Плакуева) и у сказителя Ф. Т. Пономарева из Верхней Зимней Золотицы.
С трудом припомнил и рассказал былины «Петровичи-Сбродовичи» и «Про Дюка Степановича» и гладко спел «Небылицу». От него записаны еще анекдоты про Петра I и несколько песен; одна из них — «Про Грумант» опубликована в статье Э. Бородиной-Морозовой «Сказания и песни о Груманте».[98]
Г. М. Плакуев уверял, что прежде знал много старин, но по молодости стеснялся исполнять их при приезжих. А. В. Марков заходил к его матери и получил от нее в подарок рукопись Устиньи Крюковой «Осада Соловецкого монастыря» (Марков, стр. 469—472), но собирателю никто и не подумал сказать, что сам Г. М. Плакуев «пропевает старины». Устинья Ивановна Крюкова жила в кельях старообрядческого Койденского скита, где у нее воспитывалась и обучалась грамоте ее племянница, мать Г. М. Плакуева. В доме Г. М. Плакуева было несколько рукописных книг. В деревне говорили, что эти книги попали к его матери после того, как закрылся скит.
Г. М. Плакуев рассказывал, что в Золотице, в обеих деревнях, Верхней и Нижней, в разных семьях были книги про богатырей. Много было их и у самого Плакуева: «Раньше книги дешевы были... В деревню приезжали владимирцы и татары и всё продавали дешево — разны больши картины про богатырей — три копейки... У нас картина была «Камское побоишшо», да вся истлела. Вси бога́тыри были в ли́цях. Тридцать три наших богатыря, да и у того много силы было».
У Г. М. Плакуева сохранилась растрепанная школьная хрестоматия «Отблески» без начала и без конца с 9-й по 148-ю страницу. В ней напечатано несколько былин. Эта хрестоматия была рекомендована для учащихся приготовительного и первого класса гимназии. Кроме того, у Плакуева были комплекты журналов «Вокруг Света» за 1905 г. и «Нива» за 1916 г.; книги: Станюкович. Морские рассказы; Уроки географии, вып. III, составил Д. Семенов. СПб., 1862; Жилинский. Промысел морского зверя в Белом море и на Ледовитом океане, 1930; некоторые популярные издания Синода. Сам Григорий Михайлович говорил о себе: «Я неграмотный, а памятный. Читать по-печатному умею, а писать не научился, не хотел. Меня не принева́ливали ходить в школу. А сосчитать сосчитаю лучше ученого, меня не обманешь».
Поехал Дюк Степанович из Индии богатою, попросил он у матери благословленьица проехать в красный Киев-град, он ко ласкову князю ко Владимеру. Он приехал в красен Киев-град.
А у князя был почесен пир. Они вси на пиру напивалисе, они вси на пиру наедалисе. Посадил он Дюка Степановича повыше всех, наливал он чарочку зелена́ вина, зелена́-то вина да полтора ведра.
И он берет-то цяроцьку во праву́ руку́, и попробовал зелена́ вина, и поклялся он своей буйной головушкой, и говорит князю Владимеру: «У тебя, — говорит, — боченки сосновые, а обруцы вересо́вые, в подвалах у тя лежат на сырой земли, не могу я пить вашего зелена́ вина».
И спрашивает князь Владимер его: «А у вас как в Индии богатою?»
— «А у нас боченки-ти дубовые, а обручечьки-ти на бочечьках-то медные, а в подвалах висят на цепях».
Подали ему калациков, он верх-то объест, а испод за окно выкинет.
И спрашивает его да князь Владимер: «Поцему ты, — говорит, — насьмехаешьсе?»
— «Потому я, — говорит, — насьмехаюсь: у вас поме́лышки сосновые, а поме́лышки тиной пахнут. А у нас-то поме́лышка шелко́вые. Пашут в печах шелко́выми поме́лышками».
Отошел у его почесен пир, и князь Владимер-от советует: «Кого бы послать мне-ка в Индигу богатую списать-то Дюково именьицо?»
Посылает он Добрынюшку Никитича осмотрить и описать всё именьице. И поехал Добрынюшка Микитич млад. Приезжает он во Индигу богатую. Видит на восходе красна солнышка, что Индига горит огнём вся. А подъезжает он до Индиги богатою, а крыши дорогие красна золота (он думат, что горит).
И приезжает он да на широкой двор, и поставил коня он на широкой двор, и заходит он, значит, ко Дюку Степановицю в дом. И кланяется Добрынюшка — низкой поклон.
И отвечает ему, Добрынюшке: «Я ведь не Дюкова матушка, а Дюкова кухароцька».
Подошел он ко другой, поклонилсе, и отвечает другая: «Я не Дюкова матушка, а Дюкова нянюшка. Удалой добрый молодець, — говорит, — я вижу ты роду ты ученого. А всем кланяться прислугам тебе, а не устоит твоя буйная головушка на пле́чах. А приедет его родна матушка из церкви, тогда и кланяйся ей, тогда низко кланяйся.
Его тогда это родна матушка вот и приехала на шестерке. Поклонилсе он Дюковой матушке, и она пригласила его в свою комнату и наливает ему рюмоцьку зелена́ вина. Он ведь рюмоцьку-ту выпил, другой-то хочетсе, а другу́-ту выпил, третью-то душа бежит. Он ведь выпил третью рюмоцьку и заснул. И спал он трои сутоцьки.
И он проспалсе, Добрынюшка, во комнаты, и позвала его Дюка Степановиця родна матушка: «Поцему ты приехал к нам в Индигу богатую?»
Отвечает Добрынюшка Никитиць млад: «Я приехал описать Дюка Степановиця именьицо!»
А она и говорит Добрынюшке Никитицю: «Эко мое дитетко захвастливо! Похвастало вдовиным именьицом!» И повела его посмотрить Дюка Степановиця именьицо. И не мог-то Добрынюшка описать его именьица.
И она говорит таковы́ речи́, а он не мог обценить и описать всё некак. И запела тогда его родима мать: «Вы продайте Киёв со Черниговым и купите чернил да со бумагою, да тогды вы опишите Дюка Степановиця именьицо». (Вот сколько было! Два города продать велела!). И поехал Добрынюшка во красён Киев-град, ко ласкову князю ко Владимеру. Его стретил князь Владимир его ласково и спрашиват Добрынюшку Микитиця: «Мог ли обценить его именьице?»
— «Не мог я обценить, описать некак!» Тогды князь Владимер усумнилсе всё, что у людей-то [с]только именьица накоплено.
А Дюк Степановиць стал поезжать в Индию богатою, и князь Владимер его да унимать всё стал, а ему Дюк Степановиць говорит да таковы́ речи́:
«По приезди-то гостя не учостовал, а на отъезди будет гостя не начостовать! Уж я еду в Индигу богатою. Ежели будет на тебя да нападеньице, — говорит он князю Владимеру, — и посылай за мной, Дюком Степановицом (как ежели война бу́дёт), так я еду к тебе да на зашшиточку».
(А по описям никако́ мо́рё богатыря не держало. Он всё равно как аэроплан уле́тит. Они все были богатыри сильние — Ильи Муромец, Добрынюшка Микитиць, Дюк Степановиць и Алеша Поповиць. Тот хошь не сильнёй, зато напу́ском смел!).
Был у князя у Владимера почестен пир. И были все князья и были боярушка на чесно́м пиру и богатыри. Все там гуляли, веселисе они, пьяны да напивалисе, они вси на пиру да приросхвастались: кто добры́м конем, кто, значит, золотой казной.
А сидя[т] братьица Петровици-Сбродовици, они сидят да призадумались и не пьют, не едят, и не хвастают. И подходит к ним да князь Владимер: «Уж вы что же, вы братьица Петровици, не пьете́ вы едите́ и не кушаете, што вы белой лебедушки да не рушаете и ницим-то вы сидите́ да вы и не хвастаете?»
И говорит ему младший брат: «А цем бы нам тебе, князь Владимер, бы похвастати? Разве мы этим мы да ёрником похвастам всё. У нас есь-то родна сестра. Сидит она в высоком тереме и нихто про ей не знает и не ведает, и вышивает она шелками дорогима ковры разные. И за трема дверемя она решесцятыма и за трема замками она великима. И у нас-то нехто не знает про ей, што у нас есь сестра».
Подходит Алешенька Поповиць млад и говорит он им таковы речи́: «Бывал я у ей в своей горенки!»
Родной ей брат бросил в его ножичком, не попал он в Алешеньку Поповиця. И говорит Алешенька Поповиць млад: «Вы приедете к своёму широку́ двору, уж вы киньте ком бела́ снежка в околенку и тогды-то вы всё да всё увидите. И тогды-то вы всё про ей узнаете».
Приехали они вецерком поздно. И бросил ком снежку́ белого малой брат в околенку. И отпират она околенку, отпират и приговариват:
«Ах ты Олешинька ты мой Поповиць млад! Не ожидала я да дорога́ гостя́. У мня кушать нонце прохолонуло всё». И спускат она конець полотна на улицю (он по полотну лазил).
Что братьица родны да розгрубилисе и вырывали тогды двери с ободверинами, выхватывали сестру да за руку, за ногу и хотят у ей отсекци буйну голову.
А замолилась ему сестра жалобно: «Уже вы братьица вы да родимыя. Вы не бойтесь-ка стыду́ да сты́ду се́стрина, а вы побойтесь-ко да сты́ду женина. Ише к вашим-то к молодым жена́м а ездит к вам да стариньшина, а стары́й козак да Илья Муромець (ише к женам-то ездит!)
Тогды приехал-то к ней Алеша Поповиць млад: «Не ссеките у ей да буйну го́ловы, ише я-то ей взаму́ж возьму».
Это братьица родимые опешили, что «уедем мы да во чисто́ по́лё, а к молодым женам-то ездит Илья Муромец». А они боялись Ильи Муромьца — вся Россиюшка!
Это что-то было чудышко чудесное, —
По подне́бесью медведь летат.
Он широкима лапками помахивал,
А коротеньким хвостиком поправливал.
5 А ишо-то было чудышко чудесное, —
По синю морю жернова несет,
А по чисту полю карапь идет.