XXIV. Сусанна Ильичня Клешова, пожилая женщина, сестра более известной певицы старин, Александры Кривоноговой, по прозвищу «Коропчи́хи», которая отказалась сообщить нам старины. Клешова большую часть своего репертуара переняла у местных, варзугских старых людей; но стих об Егорье Храбром она выучила у покойной матери, которая была родом из с. Ковды (на Карельском берегу). Поэтому стих начинается так же, как кандалакшские пересказы: «Во седьмом году восьмой тысячи», тогда как все пересказы Терского берега отличаются особенным началом: «Туры, олени по горам пошли». Клешова передавала предание о том, что богатыри окаменели, но что потом они «переворотятся», сделаются живыми. Кроме печатаемого материала, у Клешовой записаны тексты былины «Настасья Митреяновна (Иван Годинович)» и двух песен — «Соловеюшко премилый» и «Как вечор в гостях гостила». Затем, Клешова знает старины: 1) «Князь девяноста лет» («Князь, княгиня и старицы»), 2) «Моренин» («Братья-разбойники и их сестра»), 3) «Мать князя Михайлы губит его жену», 4) «Князь Дмитрий и его невеста Домна», 5) «Как Микита купался во Почай реке и бился со змеей» («Добрыня и змея»); начало: «Поежжает Микита во цисто́ полё». Такая именно версия былины записана от Ульяны Вопиящиной. Клешова поет также стих про Лазаря.
Во сёмом-то году да восьмой тысешши
Наежжало цяришшо неверноё,
А неверноё цяришшо Грубиянишшо.
Он кнезей-бояра всех повырубил,
5 Уж он Божьи-то ц́ерквы все на дым спусьтил,
Он из Божьих-то икон да взял мосты смосьтил,
Царя Фёдора Смоляньского под мець склонил,
Он под мець склонил да буйну голову срубил,
Онб цярицю доць прекрасну изуродовать хотел.
10 Шьто цяриця доць прекрасная хитра-мудра была:
Уходила во пешшоры, в горы камянны,
Уносила своего да цяда милого,
Ише на́ имя Егорья-сьвета Храброго.
Тут проведало Идо́лишшо проклятоё,
15 Роспроклятоё, само поганоё.
Уж он брал Егорья за жолты́ кудри,
За жолты кудри да за белы́ руки,
Уж он стал тут Егорьюшка-сьвета муцити
Уж он всякима мукамы розналичныма.
20 Уж он стал Ёгорьюшка топором рубить;
У топора востреё все приломалосе,
Ишше тут-то Егорья нешто не брало,
Всё по Божьёму да повелению,
По Егорьевому-сьвету молению.
25 Уж он стал Ёгорьюшка колясом вертеть;
Колесо в шшепу всё приломалосе,
Ишше тут-то Егорья нешто не брало,
Всё по Божьему да повелению,
По Егорьёвому-сьвету молению.
30 Уж он стал тут Ёгорьюшка во пилы́ пилить;
У пилы-то зубьё всё прикрошилосе,
Ишше тут Егорья нешто не няло,
Што по Божьёму повелению,
По Егорьеву-сьвету молению.
35 Уж и стал Ёгорьюшка конём топтать;
Под конём Егорьюшко стойком стоит,
Он стойком стоит да сам стихи поёт;
Ище тут-то Егорья нешто не няло,
Што по Божьёму повелению,
40 По Егорьеву-сьвету молению.
Уж и стал Егорьюшка в котли варить;
Во котли-то Егорьюшко стойком стоит,
Он стойком стоит да сам стихи поёт,
Он стихи-то поёт всё херовимцькия,
45 Он молитвы творит всё Исусовы;
Под котлом-то ростут цьветы лазуревы,
Во котли-то цьветёт трава муравая.
Он того, собака, не пытаюцись,
Уж он брал Егорья за жолты кудри,
50 Уж он стал Егорьюшка водой топить.
По воды Ёгорьюшко го́голём пловёт,
Как гого́ль пловёт да сам стихи поёт,
Сам поёт стихи, молитвы творит всё Исусовы.
Того, собака, не пытаюцись,
55 Уж он брал Ёгорья за жолты́ кудри,
За жолты кудри да за белы́ руки,
Он садил Егорья на добра коня,
Увозил Егорьюшка во цисто полё,
Он копал погреба да приглубокия:
60 В ширину-ту погреб тридцети пети,
(сажен)
В глубину-ту погреб сорока пети;
(Егория и спусьтил)
Он спушшал в погреба его в глубокия,
Он жолты́ма пескамы призасыпывал,
Он железныма решаткамы заде́рьгивал,
65 Он валюцим каме́ньям призакапывал,
Он тямны́ма лесамы призакладывал,
Муравой-травой всё замуравливал.
Сам пошол, собака, приросхвасталсэ:
«Не бывать тебе[531] Егорью на сьвятой Руси,
70 Не видать больше Егорью сьвету белого,
Не видать больше Егорьюшку соньця красного!»
Со того ли поля, поля цистого,
Со того ли со роздольиця со широкого
Выпадали тут ветры, ветры буйныя.
75 Все железныя решатки прирозьде́рьгало,
Валуцё каменьё прироска́тило,
Все дрёмуция леса проць приотва́лило,
Мураву-траву всю розмуравило,
Все жолты пески да прирозьвеяло.
80 Выходил тут Егорьюшко на сьвятую Русь,
Увидал тут Егорей свет и белыя,
Увидал Ёгорьюшко соньцё красноё,
Увидал тут Егорей отця[532] с матушкой.
Был жил Никитушка, состарелсэ,
Ай состарелсэ Никитушка, преставилсэ.
Ай осталось у Никитушки отродьицё,
Ишше на́ имя Добрынюшка Микитиць блад.
5 Поежжаёт Добрыня во цисто́ полё,
Ко тому ли ко каменю ко Латырю,
Ко тому ли ко кружалу к осудареву.
Он наказыват Добрыня родной матушки:
«Уж ты ѓой еси, моя да ро́дна матушка!
10 Как пройдёт тому времени три года,
Как пройдёт тому времени шесь годов,
Как пройдёт тому времени деве́ть годов,
Пройдёт тёплоё летико двенадцето, —
Ты бери-ко, моя мать, да золоты ключи,
15 Отмыкай-ко, моя мать, да кованы ларьци,
Ты бери-ткосе казны да сколько надобно,
Ты клади-ткосе по ц́ерьквам да по мана́стырям,
Уж ты ѓой, служи обедьни воскрисеньския,
Уж ты те ли панафиды великия.
20 Молода моя жона, да хошь вдовой сиди,
Хошь вдовой ты сиди, да хошь заму́ж иди,
Хошь за сына иди да за хресьеньского,
Хошь за госьтя поди да за торгового;
Не ходи ты за Олёшеньку Поповиця:
25 Мне Олёшенька Поповиць-от крестовой брат».
Поехал Добрыня во цисто́ полё
Ко тому ли ко каменю ко Латырю,
Ко тому ли ко кружалу к осудареву.
Уж он жил там Добрыня ровно три года,
30 Уж он жил там служил там ровно тридцеть лет.
Тут брала-то его мать да золоты клюци,
Отмыкала его мать да кованы ларьци,
Брала казны сколько надобно,
Она кла́ла по ц́ерьквам да по мана́стырям,
35 Служила обедьни воскресеньския,
Она пела панафиды великия.
Молода его жона да не вдовой сидит,
Не вдовой она сидит, она заму́ж пошла,
Не за кнезя пошла да княженецького,
40 Не за сына пошла да за хресьеньского;
Как пошла она за Олёшеньку Поповиця.
Тут поехал Добрыня из циста́ поля,
От того ли он от каменя от Латыря,
От того ли от кружала государева.
45 Попало ему встрецю три старици,
А три старици ему, всё три манашици.
«Уж вы здраствуйте, старици-манашици!
Как по-старому ли стоит да каменна Москва?
Как жива ли у меня да родна матушка,
50 Как здорова ли моя да молода жона?»
Тут спроговорили старици-манашоци:
«Уж ты ѓой еси, Никитушка Добрыниць млад!
По-старому стоит камянна Москва,
Как жива у тибя да родна матушка,
55 А здорова у тибя да молода жона.
Молода твоя жона да не вдовой сидит,
Не вдовой она сидит, она взаму́ж пошла,
Не за кнезя пошла за кнеженецького,
Не за сына пошла да за хресеньского;
60 Да пошла она за Олёшеньку Поповиця,
За того ли за крестового за братёлка».
Ай пошол наш Никитушка пошахивать.
Уж он шах-от шахнёт, дак и верста-та проць;
Он другой-от шахнёт, дак и друга-та проць;
65 Он трете́й-от шахнёт, дак и третья́-та проць.
Он приходит х полаты белокамянной,
Называитц́е каликой перехожою,
А даваитц́е калика на подворьицё:
«Уж ты гой еси, Добрынина матушка!
70 Ты пусьти меня, калику, на подворьицё.
Тебе сын-от Добрынюшка поклон послал,
Он поклон тебе послал да велел кланетьц́е». —
«Не в глаза бы ты, калика, посьмеяласе,
Позади бы ты, калика, похваляласе!»
75 Воспроговорит Добрыня во второй након:
«Уж ты ѓой еси, Добрынина родна матушка!
Ты пусьти миня, калику, на подворьицё,
Хошь на ту ли на брусову белу пецюшку,
Тебе сын-от Добрынюшка поклон поклал,
80 Он поклон тебе поклал да велел кланетьц́е.
Уж мы три года с Добрынюшкой стольниц́ели,
Уж мы три года с Добрыней клюшниц́ели,
Уж мы три года с Добрыней при дворци сто́ели».
Как даваитц́е калика родной матушки:
85 «Уж ты ѓой еси, Добрынина матушка!
Ты пусьти миня, калику, на подворьицё,
Хошь на ту ли на брусову белу пецюшку.
Тебе сын-от Добрынюшка поклон послал.
Он поклон тебе послал да велел кланетьц́е.
90 Уж мы три́ года с Добрынюшкой стольницели,
Уж мы три года с Добрыней клюшниц́ели,
Уж мы три года с Добрыней при дворци сто́ели́». —
«Не в глаза бы ты, калика, посьмеяласе,
Подали́ бы ты, калика, похваляласе!»
95 Как пусьтила Добрынина матушка
Как тоѓо ли ведь калику на подворьицё.
Ведетьц́е у Олёшеньки поц́есен пир.
Тут спрого́ворит калика во перьво́й након:
«Уж ты ѓой еси, Добрынина матушка!
100 Уж ты дай мне-ка Добрыниных гусе́лышков
Веселить мне-ка Олёшеньку Поповиця».
Тут проговорит Добрынина матушка:
«Не велел мне-ка давать своих гусёлышков».
Тут спрогово́рит калика во второй након:
105 «Уж ты гой еси, Добрынина матушка!
Уж ты дай мне-ка Добрыниных гусёлышков
Веселить мне-ка Олёшеньку Поповиця».
Тут спрого́ворит Добрынина матушка:
«Не велел мне-ка давать своих гусёлышков».
110 Опеть спроговорит калика во трете́й након:
«Уж ты ѓой еси, Добрынина матушка!
Уж ты дай мне-ка Добрыниных гусёлышков
Веселить мне-ка Олёшеньку Поповичя».
Тут дала Добрынина матушка
115 Калики Добрыниных гусёлышков.
Тут и стал калика всё играть да выговаривать:
«Был жил Микитушка, состарилсэ...[534]
................
Да сьлезает калика с белой пецюшки,
Он приходит к столу да белоду́бову,
120 Он берёт тут Олёшки за жолты кудри,
За жолты его кудри да за белы руки,
Выводит Олёшку на новы́ сени:
«У живого тебе мужа не отнеть жоны».
«Туры, вы туры, да малыа детоцьки!
Уж вы где, туры, были, кого видели?» —
«Уж мы были, туры, на сьвятой Руси,
Уж мы видяли, туры, башню новую,
5 Башню новую, сьтену да городовую;
Уж мы видели деви́цю-душу красную:
Выходила там девиця-душа красная,
Выносила она книгу Иваньгельё,
Она плакала над книгой, уливаласе,
10 Шчо сама она ко книги приговаривала:
„Не бывать тебе, книга, на сьвятой Руси,
Не видать тебе, книга, сьвету белого,
Не утряной зори, да не вец́ерьныя,
Шчо не сьветлого Христова воскресеньиця!“»
15 Воспрого́ворит турам родна матушка:
«Уж вы туры, вы туры, да малы детоцьки!
Там не башня стоит, да башня новая,
Не сьтена-та там стоит да городовая,
Не девица выходила душа красная;
20 Там стоит есь ограда белокаменная,
Там стоит есь церьковь соборная.
Выходила да престольня Богородиця,
Выносила она веру християньскую,
Она плакала над верой, уливаласе,
25 Шчо сама ли она к веры приговаривала:
„Не бывать тебе, вера, на сьвятой Руси,
Не видать тебе, вера, сьвету белого,
Зори, утреной зори, не вец́ерния,
Шчо не сьветлого Христова воскресения!“»
Ишше был-жил дядюшка с племенницьком.
Захотелось дядюшки племенницка женити-се:
«Уж ты же, мой племенницек, не женисьсе,
На кого племенницек надеисьсе?» —
5 «Я малешенек да я глупешенёк,
Мне-ка стара взять, да на пеци лёжать,
Мне моло́да взять да всё цюжа корысь».
Столько видели молодца сряжаюцись,
Не видали удало́го поежжаюцись,
10 Во цисто́м поли только курёва идёт,
Курёва идёт да дым столбом стаёт,
Сухо пенье, кореньё поломалосе.
Проежаёт он к полаты белокамянной.
Он везал коня да ко красню крыльцю,
15 Ко красню крылцю да г золоту кольцю,
Насыпал пшеници белояровой.
Он по лестовкам пошол да потихошенько,
Под им лестовки да подгибаютц́е,
Он по сеноцькам — да помалёшенько,
20 Под им сеноцьки да сени дыблютц́е,
Сени дыблютце, новы колыблютц́е.
Он заходит в полату белокамянну,
Как полата з боку на́ бок покацяласе,
Ставники в окошках покосилисе,
25 На столах питье, еденьё поплёскалосе.
Как сидит тут Митрей да во большо́м углу,
Свет Васильёвиць да во ц́есно́м мести.
Как спроговорит Митрей свет Васильёвиць:
«Ты не вор ли пришол к нам, не розбойницёк,
30 Не зьбеглой ли солдат к нам новобраныя?»
Тут спрого́ворит удалой добрый молодець:
«Уж ты гой еси, Митрей Митреяновиць!
Я не вор пришол к вам, не розбойницёк,
Не зьбеглой пришол солдат да новобраныя,
35 Я пришол об том дели об сватовстви
Я на той ли Настасьи Митреяновны».
Как спроговорит Митрей-от Митреяновиц:
«Как просватана Настасья да за три годика,
Митреяновна да за три осени
40 За того ли Идолишша за проклятого,
За проклятого да за поганого.
Ў нас сидит Настасья за соро́к замков,
За соро́к замков да за шурупцятых,
Шчобы ветром Настасью не провеяло,
45 Шчобы красным ей солнышком не за́пекло,
Шчобы добры на ей люди не обзарились».
Как пошол удалой доброй молодец,
Он замки ломал да шурмы шу́рмовал,[535]
Уж он брал Настасью за белы руки,
50 Выводил Настасью да на красно́ крыльцё,
Целовал Настасью в сахарны́ уста,
(хорошенька — дак ц́елуёт)
Он садил Настасью на добра коня,
Увозил Настасью во цисто́ полё.
Оны ехали тут да до вецёра,
55 А до вецёра да до полу́ноци.
Дак присьтигла их тут ноцька темная,
Ноцька темная, долга осённая.
Воспрогово́рит Настасья Митреяновна:
«Уж ты ѓой еси, удалой доброй молодец!
60 Нам пора, пора да со коня сходить,
Со коня сходить да коню здох давать, шатер роскидывать;
Насыпай пшеници белояровой».
Не послушал удалой доброй молодець.
Как спрого́ворит Настасья во второй након:
65 «Уж ты ѓой еси, удалой доброй молодец!
Нам пораа со коня сходить да коню здох давать;б
Как роскидовай шатер белой поло́тьняной,
Насыпай пшеници белояровой».
Не послушал удалой доброй молодец.
70 Как спрого́ворит Настасьюшка в трете́й након:
а«Уж ты ѓой еси, удалой доброй молодец!
Нам пора со коня сходить да коню здох давать,
Как роскидовай шатер белой полотьняной,б
Насыпай пшеници белояровой».
75 Тут послушал удалой доброй молодец.
Розоставили шатер белополо́тняной
Насыпать пшеници белояровой.
Вдруг не стук стучит, да вдруг не гром гремит,
Вдруг наехало Идо́лишшо проклятоё,
80 А проклятоё само́ поганоё.
Он крыцял, зыцял да во всю голову,
Во всю силу-могуту все боѓатырьцькую:
«Уж ты ѓой еси, вудалой доброй молодец!
Ты подай-ко-ся да мою да поеденьщицю,
85 Поеденьщицю да красну девицю.
Не подашь ты мне-ка да красной девици,
Я из рук, из ног да жильё вытяну,
Уж я вырву ретиво́ серьцё со пец́енью».
Тут не мог утерпеть удалой доброй молодец,
90 Он пошол ис шатра бела поло́тняна,
Ай схватилисе с Идолишшом проклятыим,
Как с проклятыим да со поганыим.
Залезал удалой доброй молодец
Ай к тому ли к Идолишшу проклятому
95 На церны груди да на поганыя,
Он крыцял, зыцял да зысьным голосом:
«Уж ты ѓой еси, Настасья Митреяновна!
Ты подай мне-ка ножишшо из нага́лишша,
Уж я вырву из его да ретиво́ серцё,
100 Уж я вырежу его да груди цёрныя».
Не послушала Настасья Митреяновна,
Не подала она ножишша из нагалишша.
Как взмолилсэ удалой доброй молодец:
«Уж ты ѓой еси, Настасья Митреяновна!
105 Ты подай скоре ножишшо из ногалишша,
Уж мы вынём у Идолишша ц́ёрны́ груди,
Уж мы вынём ретиво́ серьцё со пец́енью».
Не послушала Настасья во второй након.
Как взмолилсэ удалой доброй молодец:
110 «Уж ты ѓой еси, Настасья Дмитреяновна!
Ты подай мне-ка ножишшо из нагалишша,в
Уж мы вынём у Идолишша ц́ерны́ груди,
Уж мы вынём ретиво серьцё со пец́енью,
Мы из рук, из ног да жильё вытенём».
115 Не послушала Настасья во третей након.
Выбивалсэ Идолишшо добру молодцу на белы́ груди,
Он крыцял зыцял да зысьным голосом,
Зысьным голосом да во всю голову,
Во всю силу-могуту да все тотарьскую:
120 «Уж ты ѓой еси, Настасья доць Митреяновна!г
Ты подай мне-ка ножишшо из нагалишша,
Уж мы вырежом у его да груди белыя,
Уж мы вынем у его да ретиво́ серьцё».
Поскорёшенько Настасьюшка сьвернуласе,
125 Подала она ножишшо из нагалишша.
Тут летит зьмея, да зьмея лютая
Как несет зьмея да полтора ведра зелена вина:д
«Уж ты выпей-ко, Идолишшо, привыкушай».
Он выпил зелья. Разгорецилсэ добрый молодец, вырезал у Настасьи груди белыя титки, вытянул жилье из рук, из ног на ремни сыромятныя на лесинку над рекой; она взмолилась, обещая быть ему женой; он отступилсэ и уехал проць. Веки векуша только и приехал к дедюшки порозной[536] шестима годамы моложе. Толь не старина!е
Уж как был жил Роман да кнезь Михайловиць.
У ёго была кнегина Марья доць Васильёвна;
У их прижито дитё Настасья доць Романовна,
А хитра-мудра да девети годов.
5 Порознежилось кнежно́ дитё, Настасья доць Романовна,
И росплакалось кнежно дитё, прирознежилось;
Ею стала мамушка убайкивать,
Ею стала мамушка улюлькивать:
«Уж ты сьпи, кнежно дитё Настасья доць Романовна!
10 Ише скоро наедёт твой-от батюшко,
Ише грозной-от кнезь Роман Михайловиць».
Не могла ей мамушка убайкати,
Не могла судариня улюлькати.
«Уж ты сьпи, кнежно дитё Настасья доць Романовна,
15 Сколь хитра-мудра девети годов!
Как наедёт твой батюшко родимой-от,
Ише грозной-от князь Роман Михайловиць».
И росплакалось кнежно дитё Настасья доць Романовна,
И росплакалась да приростешилась;а
20 Ей не могут нянюшки убайкати,
Ей не могут нянюшки улюлькати,
Ею стала мамушка убайкивать:
«Уж ты сьпи, кнежно дитё Настасья доць Романовна,
Сколь хитра-мудра да девети годов!
25 Ише скоро наедет у тя батюшко,
Ише грозной-от кнезь Роман Михайловиць».
Прирозо́спалась кнегина перьвобрачная,
Ише та ли кнегина Марья доць Васильёвна.
Как во то время, во те цясы
30 Как наехал грозной кнезь Роман Михайловицъ.
Ай не слышала кнегина перьвобрачная.
Росходилось у еѓо да ретиво серьцо,
Розгорелась у еѓо кровь богатырьцькая.
Он идёт в полату белокамянну,
35 Уж и брал кнегину за белы руки,
Выводил кнегину на новы сени,
Он садил кнегину на добра коня;
Он из рук, из ног да жильё вытянул,
Он отрезал у ей да груди белыя,
40 Он у рук, у ног да пёрсты все повыломал,
Сокатились с пёрстов да злацёны перьсни.
Увозил он ей да во цисто́ полё,
Розбросал на все цётыре стороны.
Он приехал к полаты да к белодубовой.
45 Он заходит в полаты белокамянны,
Он садитьц́е за столы да за дубовыя,
Во большой угол да во большо место.
Пробужаитце кнежно дитё Настасья доць Романовна
Пробудиласе да стала плакати:
50 «Ишше где моя ма́тёнка родимая,
Ише на́ имя Марья-сьвет Васильёвна?»
Ею стали бабушки убайкивать,
Ею стали мамушки улюлькивать:
«Уж ты гой еси, кнежно дитё Настасья доць Романовна,
55 Сколь хитра-мудра да девети годов!
Как ушла твоя мать да в тёплу спалёнку».
А бросалосе кнежно дитё во спалёнку, —
Тёплая спалёнка да не ото́мкнута,
Пуховы периноцьки не усланы,
60 Соболино одеялышко не розо́гнуто.
Тут пришло княжно́ дитё росплакалось:
«Во посьледьнёй раз мать байну вымыла,
Во посьледьнёй раз мать косу выплела,
Во посьледьнёй раз да ленту у́вила,
65 Цьветно платьицё да снаряжаласе!»
От пришло княжно дитё росплакалось,
Жалобнёшенько да прицитаюци.
Как пошло кнежно дитё во банёнку, —
Тёпла банёнка да не ото́мкнута,
70 Клюцёва вода да не изьдёржана,
Как бело́м мылом не умываласе,
В цьветно платьицё не одеваласе.
Тут пошло княжно дитё росплакалось,
Жалобнёшенько да прицитаюцись:
75 «Во посьледьнёй раз мать байну вымыла,
Во посьледьнёй раз да косу выплела,
Во посьледьнёй раз да ленту у́вила!»
Как приходит в полату в белокамянну
Ко тому ли ко батюшку к родимому:
80 «Уж ты ѓой еси, батюшко родимой мой,
Ты скажи мне где ро́дна матушка,б
Уж ты грозной кнезь Роман Михайловиць!
Ише где моя да ро́дна матушка?»
Ей спроговорит батюшко родимыя:
85 «Уж ты ѓой еси, Настасья да доць Романовна
Сколь хитра-мудра да девети годов!
Как ушла твоя мать да во Божью ц́ерьковь».
Вот бросалось кнежно дитё в Божью ц́ерьковь,
Отворят дубовы да дв́ери на́-пяту,
90 Она крес кладёт да по-уцёному,
А поклон ведёт да по-писаному,
Шчо молитвы творит да всё Исусовы:
«Уж вы здрасвуйте, попы, отци духовныя!
Уж вы зрасвуйте, прицятьники ц́ерьковныя!
95 Уж вы зрасвуйте, народ, все люди добрыя,
Уж вы ближныя суседы порядо́вныя!
Не видали ли моёй да родной матушки?» —
«Уж мы видом не видали, дак слыхом слышали».
Тут пошло кнежно дитё росплакалось,
100 Жалобнёшенько да прицитаюцись:
«Во посьледнёй-от раз мать байну вымыла,
Во посьледнёй раз да косу выплела,
Алу лентоцьку да в косу у́вила,
’Цьветно платьицё да снаряжаласе!»
105 Как спушшаитьц́е с крылецька со ц́ерьковного,
Тут бежит два во́лка да долгохвостыя.
Она тех волко́в не устрашиласе:
«Уж вы здрасвуйте, во́лки долгохвостыя!
Не видали ли моёй да родной матушки?»
110 «Уж мы видом не видали, да слыхом слышали:
Как твоя-та ведь мать да во тёмном лесу,
Во тёмно́м лесу да под сыры́м дубо́м».
Тут пошло княжно́ дитё росьплакалось,
Жалобнёшенько да прицитаюцись:
115 «Во посьледьнёй раз мать байну вымыла,
Во посьледьнёй раз да косу у́плела,
Алу лентоцьку да в косу у́вила,
В цьветно платьицё да снаряжаласе!»
Как приходит в полату белокамянну,
120 К своёму она ко батюшку к родимому,
К Роману кнезю Михайловицю:
«Уж ты вой еси, батюшко родимой мой,
Уж ты на́ имё Роман да кнезь Михайловиць,
Ты скажи-тко мне, где родна матушка?
125 Не утайся ты да не убойсе ты».
Как спрого́ворит батюшко родимыя,
Ишше грозной-от князь Роман Михайловиць:
«Ты не плаць, моё дитетко родимоё,
Уж ты на́ имя Настасья доць Романовна,
130 Ты хитра-мудра да девети годов!
Я сострою тебе три терема высокиих,
Я сошью тебе шубу во петсот рублей».
Как спроговорит княжно дитё Настасья доць Романовна:
«Как не нать мне ка шубку во петсот рублей;
135 Как згорите терема, да вы златы веньци![537]
Уж ты згинь да пропади лиха мацёха!»
Воспроговорит Настасья во второ́й након:
«Уж ты ѓой еси, батюшко родимой мой,
Ише князь Роман Михайловиць!
140 Ише где, скажи, моя да родна матушка?»
Воспроговорит ведь грозной кнезь Роман Михайловиць:
«Ты не плаць, княжно дитё Настасья доць Романовна
Сколь хитра-мудра да девети годов!
Я сошью тебе шубу во петсот рублей,
145 Я сострою тебе терем золоты веньци,
Заведу тебе моло́ду мацёху
Луцьше старыя да луцьше прежныя».
Воспроговорит княжно дитё Настасья доць Романовна:
«Мне не нать твоих три терема высокиих,
150 Ай згорите три терема златы веньци!
Ай згори твоя шуба во петсот рублей!
А згинь-пропади да лиха мацёха!
Ты отдай-ко мне да свою[538] матушку».