Да у ласкова князя да у Владимера

Заводилось пированьё ёго, поце́сён-от пир,

Он на много князей жа, на многих бо́яров,

Он на руських могуцих на бога́тырей

5 Да на вси полени́ци да преуда́лыя.[435]

Да Владимёр-от по полу запохаживал,

Да он белыма руцьками помахивал,

Он русы́ма кудрями принатряхивал:

«У мня вси были в городи испоже́нёны,

10 У мня красны деви́ци да за́муж были выданы.

Токо я один во городи холостой хожу,

Я холо́ст хожу себе, неженат слыву.

Вы не знаете ли где-ка, братцы, мне обруцьници,

Вы обруцьници где мне-ка, портомойшици,[436] —

15 Уж возростом немала и умом сверстна,

У ей бело лицё шьтобы — белой снег,

У ей цёрны брови будто были у соболя,

У ей оци-ти ясны будто были у сокола,

У ей я́годьници-ти были будто маков цьвет, —

20 У того жа у соболя у сибирьского,

У того жа у сокола переле́тного?»

Ише бо́льшой за меньшого хоронитьце,

От большо́го-то, братцы, всё отьвету нет.

Да выходит Добрыня да сын Микитиць-от

25 З-за того жо стола-та из-за угольнёго,

Он со той жо скамеёцьки з белоду́бовой,

Подьвигаитьце к ёму потихошенько,

Уж он рець говори ёму помалёшенько:

«Бласлови миня, Владимёр-от, слово вымолвить,

30 Не моги миня за́ слово-то скоро́ сказнить,

За одно же слово моги миня помиловать». —

«Говори-тко, Добрынюшка, шьто те надобно». —

«Уж я знаю, тобе есь где обручьниця;

Хоша сам не видал, то у людей слыхал,

35 Уж я цюл-то у брателка названого,

Я от молода Дуная сына Иванова.

Да сидит у тибя он да в тёмной те́мьници,

Он за ту беду сидит, за напраслинку;

Да сидит у тя Дунаюшко в тёмной те́мьници

40 Тридцеть лет ведь сидит, весь во мху оброс». —

«Вы пойдите-ко, слуги да мои верныя,

Вы берите, мои слуги, да золоты клюци,

Отмыкайте-тко, слуги, вы те́мны же́,

Выпускайте мне Дуная сын-Иванова».

45 Они брали эти слуги да золоты́ клюци,

Отмыкали эти слуги те́мны те́мьници,

Да привели они Дуная сына Иванова,

Наливали ёму цяру да зелёна́ вина,

Небольшу таку, немалу — да полтора ведра;

50 Да примаитце Дунаюшко единой рукой,

Выпивал там Дунай да едины́м духом.

Наливали ёму цяру пива пьяного;

Да примаитце Дунаюшко единой рукой,

Выпивал-то Дунай-от едины́м духом.

55 Они третью наливали да мёду ёму сладкого.

Ише тут-то Дунаюшко весёлой стал,

Он весёлой стал, позаговаривал.

Да Владимёр-кнезь по полу запохаживал,

Уж он белыма руцьками помахивал,

60 Да русы́ма кудрями да принатряхивал,

Уж он сам говорил ёму таковы слова:

«Уж ты вой еси, Дунай дак сын Ивановиць!

Ты не знашь ли ты где мне-ка обруцьници,

А обруцьници ты где мне, портомойници,

65 Шьтобы возрастом нема́ла была, умом сверстна,

Шьтобы было лицё у ей будто белой снег,

У ей цёрны брови будто были у соболя,

У ей оци-ти ясны будто у сокола, —

Да походоцька у ей-то шьтобы была павиная,

70 У ей ти́ха рець была лебединая, —

У того жа у сокола у сибирьского,

У того жа у соболя переле́тного?» —

«Уж я жил-то во городи в Ляхивоньския,

У того же короля я земли Задоньского,

75 У ёго я три года жил во клюцьниках,

Уж я три года жил у ёго в замочьниках,

Уж я три года жил у ёго в стола́рьницьках;

Я видал-то — у ёго да есь две доцери:

А перьва́ доць-от Настасья да Королевицьня,

80 Они езьдит по цисту́ полю, полякуёт,

А полякуё, езьдит она розбойниця,

Да словё поленицей да преуда́лою

Да стоит-то в цисто́м поли поединьшицьком;

А втора доць Опраксея есь Королевисьня.

85 Опраксеюшка тибе будёт твоя рука,

Да рука-та будёт, твоя сьняга:[437]

Она возрастом нема́ла и умом сверсна;

У ей бело лицё́ да будто́ белой сьнег,

У ей це́рныя брови будто у соболя,

90 У ей оци-ти ясны будто были у сокола, —

У ей ягодьници-ти да будто маков цьвет,

Да походоцька у ей та была павиная,

Тиха речь-та ее́ была лебединая, —

У того жа у соболя у сибирьского,

95 У того-та ясного сокола переле́тного;

А сидит Опраксея доць Королевисьня

За двенадцетеми сидит она замоцьками,

За тринадцетеми-то крепкима сторо́жеми,

Шьтобы красно ей солнышко не запекло,

100 Шьтобы буйныя ветры-ти не за́дули,

Шьтобы лишни-ти люди ей не засмо́трили». —

«Поежжай-ко, Дунаюшко, скорым сватом сватайсе,

Ты бери у мня, надобно сколько силы-арьмии,

Ты возьми моей несцётной золотой казны».

105 Да Дунаюшко ёму да ведь отьвет дёржал,

Отьвецяёт Дунай ёму сын Ивановиць:

«Мне-ка сцётной твоёй не откупатисе,

Могуто́й-то, силой твоёй не воёватисе;

Только дай-ко три брата да три названого:

110 Во перьвы́х мне названого-крестового

Уж ты вой еси[438] Добрынюшку мне-ка Никитиця,

Во вторых Иле́юшку славна Муромця,

Мне во третьих Олёшеньку дай Поповиця;

Тот уж силой несилён да хуть напу́ском смел».

115 Да не долго бога́тыри збиралисе:

Только видели богатырей поезжаючись, —

Во цисто́м-то ведь полюшки курёва́ стоит,

Курёва-та стоит, да идёт дым столбом, —

Да не видели поездки да богатырьскою.

120 Они мелки озёрышка перескакивали,

Они реки-ти быстры промежь ног брали́;

Они ехали бога́тыри на цисто́м поли,

Они к городу ехали не дорожкою,

Да во город заезжали не воротами, —

125 Они скацют церез стену городо́вую,

Церез ту да нову башню треугольнюю.

Да король-от во полаты перепада́итьце,

В сундуки жо король-от замыкаитьце.

Да выходёт король-от земли Задоньския:

130 «Уж ты здрастуй, Дунаюшко сын Ивановиць!

Ты пошьто ко мне приехал, жить не во ключьники ли,

Не во ключьники приехал, не в замочьники ли,

Не в замочьники ко мне, не в столарники?» —

«Я приехал к тобе жа не во ключьницьки,

135 Я приехал к тебе-ка да не в замочьники,

Я приехал ко тебе да не в столарничьки;

Ко тебе жа я приехал сватом свататьце

Я на мо́лодой Опраксеи доць-Королевисьни». —

«Право, ей-Богу, у мня засватана,

140 Да засватана Опраксея да запору́чёна

За того жа цюди́шша да за Идо́лишша;

У ёго нос-о как палка дровокольняя,

Да глаза-то у жениха-то как пивны́ цяшы,

Голова-та ёго будто сильнёй бугор».

145 Во второй раз говорил, из грени вон пошол:

«Уж и цесью не дашь, то ты за буё́м возьмём,

Мы возьмём своей сило́й да богатырьскою,

Мы возьмём жа грозой своей княженецькою».

Он выходит за ворота на улицю,

150 Ише тот жо Дунаюшко сын Ивановичь,

Говорит-то всим могуцим трём бога́тырям,

Говорил-то ведь он им таковы слова —

Он Добрынюшку оставил да у добра́ коня,

Он Илеюшку оставил да на новы́х сенях —

155 Он Добрыню с собой берёт за праву́ руку,

Уж он сам говорил таковы слова:

«Уж ты вой еси, Илья у миня славной Муромиць!

Зазьвенит у мня когда сабля вострая,

Забредит когда моя-та сабля вострая, —

160 Ты секи на се́нях старого тогда, малого,

Не оставь ты единого на се́мяна».

Да присекли двенадцеть да крепких сто́рожов,

Обломали висуци тут да вси замки,

Да заходя к ей во гридню да княженецькую.

165 Она делала делышко немалоё:

Да плела-то сидела золоты круги

Да цьветами-ти всякима розноличьнима

Да кругами-ти всякима розноличьнима,

Да Идо́лишшу своёму она дары плела;

170 По кобылоцькам у ёй сидя сизы голыби,

По набилоцькам у ей сидя ясны соколы,

По ставця́м у ей сидели белы лебеди.

Сизы голыби у ей-то да прирозле́тались,

Ясны соколы у ей-то да прироспо́хались;

175 Опраксея во полаты перепада́ласе,

Красота-та в лици у ей изменяласе,

Да берё ей Дунаюшко за праву́ руку,

Да ведё ей Дунаюшко за злацьни́ персьни,

Да ведё ей из гредни княженецькою.

180 Да заплакала Опраксея доць Королевицьня:

«Ты умел миня, батюшко, воспоить-корьмить,

Не умел миня, батюшко, замуж выдати!

Там людськи-ти отци бедны, людськи матери

Отдавают из нужды бедны, из бедносьти,

185 Отдавают из-за́ хлеба, из-за́ соли;

Ты-то, моё да соньцё красноё,

Не цёсным миня пирком давашь, с кроволитьицём».

Тогда вынёс-то король земли Задоньския,

Ему вынёс-то мизу да красна золота,

190 Да другую да вынёс да циста се́ребра,

Уж он третью выносит скатна жемцюгу.

Они да́ры берут-то, сами цёлом не бьют,

Да цёлом-то они не бьют да им не кланеютце:

«Вот на приезьди ты госьтя не уцёстовал, —

195 На отьезди те дорогого не уцёстовать!»

Посади́т свою невесту да заруце́нную,

Посадил-то Дунаюшко на добра́ коня,

На добра-та коня он позади себя,

Закрывал свою невесту шалью шолковой,

200 Шьтобы красно ей солнышко не за́пекло,

Е́ю буйны-ти ветры шьтобы не за́дули,

Ей бы лишныя люди да не засмо́трили.

Да поехали бога́тыри по цисту́ полю

Да приехали к Владимёру стойно-киёському.

205 Да выходит кнезь Владимёр да стойно-киёськой,

Да выходит на улицю потихошенько,

Подвигаитьце к невесты да помалёшенько,

Он и кланеитце ей низёшенько:

«Уж ты здрастуй, невеста заруцёная!

210 Невеста ты была мне да Богом сужона,

Ише сужена ты Богом была, ряжона,

Ише мне ты, ты невеста была налажона.

Уж ты здрастуй, патретнова красавиця!

Ише в мири тако́вых людей мало водитце,

215 А на свети негде́ боле не отышшетсе». —

«Уж ты здрастуй, Владимёр-кнезь да стойно-киёськой,

Уж ты удалой да доброй молодець!

А не сужоной ты был мне-ка Богом, ряжоной,

Ише Восподом Богом да приналажоной».

220 Уж он брал свою невесту за праву́ руку,

Уж он вёл свою невесту да в задню горьницю,

Надевал на ей повязку да драценную,

На ей платьё надел-то необцене́нное,

Покатил свою невесту во Божью́ церькву.

225 Да немало етого времени продьлилосе,

Ише шесь тут цясов им миновалосе;

Ише всё они дело то приконцили,

Приехали во гредню-ту княженецькую:[439]

У их пир-то пошол да всё на радосьти,

230 Да на том на весельици на великия.

Во цисто́м-то ведь поли мало не дым столбит,

Да не дым-то столбит, едё полени́ця преудалоя,

Да не дым-то столбит, да не гам гамит.

Говорит-то Владимер-кнезь стойно-киеськой:

235 «Уж вы вой еси, сильни вы бога́тыри,

Уж вы вся, мне, дружиноцька хоробрая!

Погодите[440] вы моёму-ту горюшку:

А вы стретьте поленицю да преудалую

Да сьсеките, срубите до плець голову,

240 А не допускайте до моёго вы широка двора».

Да поехали они да во цисто́ полё.

Да стоит-то Опраксея Королевишьня

За снарядным стоит она дубовы́м столом,

Да сама-то говорит ёму таковы слова:

245 «Уж ты гой еси, Владимер-кнезь стойно-киёськой!

Допусьти у мня родиму милу се́стрицю,[441]

Угости-тко-се ей да сладкой водоцькой,

Уж ты всекима дорогима ей напитками,

Уж ты всекима дорогима ей гостиньц́еми».

250 Да в отьвет-то Владимер да стойно-киёськой

Отьвецяё он всё да молодой жоны:

«Уж ты вой еси, моя да молода жона!

Да не ты бы говорила, кабы ново́й мне кто, —

На долонь бы посадил я, другой сверху прижал,

255 Только межь долонеми бы мокро́ стало».[442]

Да приехали бога́тыри во цисто́ полё,

Ише сьсекли у ей-то по пле́цям буйну голову,

Роскинали, розбросали по цисту́ полю,

По тому жо по роздольицю по широкому.

260 У Владимёра пир-то пошол на радосьти,

Да на том на весельици на великия.

Отець с матушкой Коза́рушку не злю́били,

На роду-ту Козарушку попорьтили.

Ише стал-то Козарушка-та пети́, шти лет,[443]

Он стал-то на улочьку побе́гивать,

5 Он со малыма ребятушками стал поигрывать.

Задрозьнили Козарушка ребятушки:

«Не прямого ты отця, не прямой матери!»

Кого за́ руку хватит, да руку выдерьнё,

Кого за ногу хватит, да ножку выставит,

10 За живот-от перехватит — да живота лишит.

Да пошол-то Козарушко ко бабушки:

«Уж ты вой еси, бабушка родимая!

Я прямого ли отця да прямой матери?» —

«Ты прямого отця-та да прямой матери:

15 У тя был жа Пет отець Коромысловиць,

У тя мать была Петриха Коромыслиха».

«Напеки жа мне-ка, бабушка, подорожьницьков:

Я пойду жа на тихи мелки заводи

Пострелеть гусей да белых ле́бедей,

20 Ише тих же пернастых малых утоцёк».

А идёт-то Козара да по цисту́ полю,

По тому идё роздолью да по широкому;

Ише стретилось ёму цюдо страшноё,

Цюдо страшное стретилось, ужасноё:

25 У ёго нос-от как палка дровокольняя,

А глаза у ёго будто пивны́ цяшы,

Голова у ёго жа будто сильнёй бугор.

Ише спрашиват-то цюдышко ето страшноё:

«Ты вой еси, уда́лой ты доброй молодець!

30 Ты не знашь ли Козары где Петровиця?

Уж он сколь-то велик да сколь широк?» —

«Да сколь я-то велик да сколь я широк,

Ише столь-то Козарушка-та велик и широк». —

«Он по много ли Козара да к выти хлеба ест?» —

35 «Уж он ест по три милостины». —

«Уж и много ли Козарушко зелена́-та вина пьё?» —

«Зелена-та вина пьё по три рюмоцьки». —

«Ваш немудрой Козарушко Петровиць-от!

Я ишшу-то ёго да ровно шесть лет;

40 Да прошла про ёго слава великая

По всей земли, по всей вокра́инки.

Уж я хлеба-та ем да по семи пецей,

Зелена-та пью-то по три сороковоцьки».

У Козарушки серьцё да роскипелосе,

45 Да могуция плеци да росходилисе,

Лебёда́[444] ёго в лици вся перемениласе,

Да хватил-то он цюди́шша со добра́ коня

Да зашиб-то цюдишша о мать сыру земьлю.

Да тогда он заговорил: «Слава Восподу,

50 Слава Восподу Христу-ту, цярю небёсному,

Той же матери Божьёй да Богородици!

Мне-ка при́слал-то Бок да коня доброго,

Мне ише прислал-то Бок саблю вострую,

Мне тогда прислал-то Бок жа копьё булатноё».

55 А тогда розоставил да он шатёр белой,

Он шатёр-от белой-то поло́тьняной.

На зори тогды было да рано утряной,

На выка́ти-то было соньця красного,

Да во тих во горах-то да во Пешшерьскиях,

60 Да приплакиват Козарушку Петровиця,

Там живёт-то родима ёго се́стриця, —

Унесла е́ зьмея да семиглавая —

«Кабы был у мня брателко Козарушка,

У мня не были зьмеины да дити маленьки,

65 Они не́ ссали мои да груди белыя!»

Да поехал во горы да во Пешшорьския,

Он присек-то Козарушка Петровиць-от

Уж он всих-то зьмеиных малых детоцёк,

Роскинал, розбросал-то их по цисту́ полю,

70 По тому по роздолью да по широкому,

Посадил сестру-ту да на добра коня,

На добра-та коня он позади себя;

Да приехал к отцю да к родной матери,

Он и к тим-то полатам да к белым камянным,

75 Да крыцит-то Козарушка громким голосом, —

Вся полата у их пошаталасе,

Ставники́ в окнах побуту́сились;[445]

Да крыцял-то Козарушка звонким голосом:

«Уж ты гой еси, Пет дак Коромысловиць!

80 У тя было ли цядышко любимоё,

Да из мо́лодых Коза́ра да сын Петровиць-от?[446]

Да была ли ваша доць-та да прилюбимая?» —

«Да была-то одна доць-та у нас любимая». —

«Я привёз вашу доцерь да вам любимую». —

85 «Вы отдайте-тко доць мне-ка любимую». —

«Вы обсыпте мою-ту саблю золотом,

Я тогда-то отдам вам дочь любимую».

Тогда отдал доць-ту ихну любименьку,

Да приехал Козарушка ко бабушки.

Поежал-то кнезь-от Михайло

Во чисто́ полё широ́ко,

Да во роздольицё дале́цё,

Да говорил-то кнезь-ё Михайло

5 Да своей маменьки родимой:

«Уж ты маменька родима!

Не буди моей кнегины

Да присьпесивой Катерины

По утру рано ставати,

10 Светлой пецьки затопле́ти;

Потому ей не буди-то, —

Мало детишшо во утробы».

Не усьпел-то кнезь-е Михайло

Он со двора-та долой сьехать,

15 От двора-та скоро отьехать, —

Его маменька родима

Жарко банёцьку топила

Во владыцьнёй цёсной празьник,

Во Христово воскресеньё;

20 Серой камень нажигала;

Повела эту кнегину

Присьпесиву Катерину

В парну банёцьку помытьце,

Да помытьце, похвостатьце,

25 Клюцёво́й водой поплёскатьце;

Завязала оци ясны

Тонким, белым полотеньцём

У кнегины Катерины,

На утробу ей спушшала

30 Сер-горюцёй серой камень,

Выжигала из утробы

Она малого младе́ня,

Она малого дите́тя;

Да рыболовам-то крыцяла:

35 «Вы поскоре-скорей бежите!»

Рыболовы прибежали,

Ею зьделали колоду,

Трои обруци набили,

Трои обруци жалезны.

40 Уж во-в ту пору в то время

Ише едё кнезь-е Михайло

По цисту́ полю широкому,

По роздольицю дале́цю.

У ёго же конь потьпялсэ,

45 Пухова́ шляпа свалилась,

Сабля востра подломилась:

«Уж ты конь мой, лошадь до́бра,

Ты слуга праворучьня!

Уж ты мне-ка не скажошь,

50 Шьто мне-ка не роскажошь,

Шьто ль есь в доми неладно,

У меня же неисправно:

Или маменька хвораё,

Ли кнегина немога́ё?»

55 Шьто приехал кнезь Михайло

Из циста́ поля широкого,

Из роздольиця далёкого.

Не стречя́т ёго кнегина,

Да стре́цят маменька родима.

60 «Ише где моя кнегина

Присьпесива Катерина?» —

«Пригорда твоя сьпесива

Сьпит на мяккую перину,

На пуховых на подушках;

65 Она из горьници не выйдё,

Тебя, Михайло, не стрец́е́ё».

Он пошол-то кнезь Михайло

В задьню горницю убра́ну,

Ко перины ко пуховой,

70 Ко кровати ко тесовой;

Ише нет ёго кнегины,

Присьпесивой Катерины.

Уж он тут перепалсэ,

Он на вострой нож металсэ;

75 Его нянюшки здёржали,

Его мамушки подёржали:

«Уж ты стой-постой, Михайло!

Уж как мы тебе всё скажом,

Уж как мы тебе роскажом:

80 Не усьпел ты, кнезь Михайло,

Со двора-та з дому сьехать,

От двора свэго отъехать, —

Твоя маменька родима

Жарко банёцьку топила

85 Во владыцьнёй цёсной празьник,

Во Христово воскресеньё;

Серой камень нажигала;

Повела эту кнегину

В парну банёцьку помытьце,

90 Да помытьце, похвастатьце,

Клюцёвой водой поплёскатьце:

„Ты пойдём, моя кнегина,

В парну банёцьку помытьце“.

Шьто сер-горюцёй вытягала;

95 Завезала у кнегины

Шьто ее́ же оци ясны

Тонким, белым полотеньцём,

Выжигала из утробы

Она малого младеня,

100 Она малого дете́тя;

Рыболовам-то крыцяла:

„Поскоре-скорей бежите!“

Рыболовы набежали,

Ею зьделали колоду,

105 Трои обручи набили,

Трои обруци железны,

На синё морё спушшали.

Ты поди-ко, кнезь Михайло,

Ты по конюхам коню́шным,

110 По торговишшам гостинным;

Ты купи-ко, кнезь Михайло,

Коней пару вороныя,

Ты корету золотую,

Ты три нёвода шолко́вых;

115 Набери силы хресье́ньской,

Ты лови ету колоду».

Он пошол-то кнезь Михайло

Он по конюхам конюшным,

По торговишшам гостиным;

120 Он купил же кнезь Михайло

Коней пару вороную,

Он корету золотую,

Он три нёводы шолко́вы;

Набрал силы он хресье́ньской,

125 Уж он выловил колоду,

Уж он тут сперепалсэ,

Во синё морё бросалсэ.

Ёго маменька родима

Вдоль по бе́режку ходила,

130 Слёзно плакала-рыдала:

«Три души я погубила:

Я перьву́ душу́ безвинну,

Я другу душу́ безгрешну,

Третью ду́шу занапрасно!»