Четвертая особенность, отличающая христиан, успешно взаимодействующих с секулярным окружением, сводится к тому, что в своих миссионерских усилиях они используют простой повседневный язык. Это язык газет и журналов, знакомый всем. Как известно, средства массовой информации используют от 8 до 10 тысяч слов, которые дают возможность общаться практически с каждым, независимо от того, умеет ли он читать и писать. Что же касается адвентистов, то нередко мы используем собственный, предназначенный, так сказать, для внутреннего употребления язык, который понятен только нам самим.

Представьте человека, впервые пришедшего в адвентистскую церковь. Он видит, что кто-то, стоя на возвышении, особым образом призывает делать пожертвования. «Эге, — подумает гость, — у этих людей в кармане не пусто. Держу пари, что они при деньгах». Потом кто-то встает и говорит: «Никогда не забуду тот день, когда я наконец увидел свет». «Свет? Какой свет?»

Положение таково, что большинство адвентистов, получивших образование и работающих в учреждении, знают, как, используя повседневный язык, общаться с секулярными людьми. Проблема, однако, в том, что мы склонны пользоваться обычным языком только в «секулярной» части нашей жизни и всякий раз, желая рассказать о своих духовных потребностях и заботах, переходим на другой. Нам надо призвать друг друга к тому, чтобы и в церкви мы говорили о своих духовных переживаниях на простом языке (чтобы он стал нашей «второй натурой», когда мы пойдем к другим людям). Работая пастором в Нью-Йорке, одной из интеллектуальных столиц секулярного мира, я изо всех сил старался, чтобы мои проповеди отвечали этому требованию. Постоянно я задавал себе вопрос: «Как этот язык будет воспринят тем, кто зайдет с улицы? Как мне сделать его максимально простым и ясным и в то же время не поступиться содержанием?» Со временем я понял, что о сложных вещах можно говорить просто, хотя этого достигаешь не сразу. С горечью вспоминаю, как однажды в мою церковь пришли супруги-лютеране, и я «специально для них» приготовил проповедь о законе. Уже через десять минут я понял, что терплю полное фиаско и не знаю, как спасти ситуацию. Они больше не появились.

Понадобились годы, чтобы научиться говорить обычным языком. Потом еще несколько лет, пока в моем словаре перестало ощущаться влияние научных исследований доктора философии. Чем лучше мы говорим на обычном языке, тем шире наше влияние на самую разноликую аудиторию. Одна и та же весть достигает как интеллектуалов, так и людей неграмотных.