Он родился на берегу Балатона, в прекрасном Шиофоке. Музыка Кальмана была такой же праздничной, красивой и беззаботной, как этот город. Не музыка, а роскошный курорт! В Будапеште учился одновременно в музыкальной академии и на юридическом факультете. Сочинял романсы, симфонические поэмы. Однажды пошутил: «Может быть, мои симфонии не нужны миру? Эдак дойдёт до того, что я решусь на отчаянный шаг – возьму да и сочиню оперетту!». Легкомысленный жанр – презренный, но всё же заманчивый… Кальману было 26 лет, когда в Будапеште состоялась премьера его первой оперетты – «Осенние манёвры». Ключи к успеху он нашёл в музыке детства – в венгерском чардаше. Это был своеобразный девиз, жизненное кредо – держаться чардаша! В комедиях Кальмана чардаш отплясывают и русские, и французы, и немцы. Никто не сравнится с Кальманом по количеству международных шлягеров. Чардашам рукоплескали уже не только Будапешт и Вена, но и Россия, США, Германия, Франция… «Цыган-премьер», «Фиалка Монмартра», «Королева чардаша», «Марица», «Принцесса цирка» – без этих «бомб» и через полвека после смерти маэстро невозможно представить любую опереточную афишу.

Кальман любил Россию. Доказал эту любовь, женившись на русской. Их дочь вспоминала:

Имрушка Кальман

«Они познакомились в 1928 году в Вене, в знаменитом среди богемы кафе «Захер». Это был расцвет популярности 46-летнего Кальмана, его имя гремело на всю Европу. А моя мама – семнадцатилетняя молодая русская красавица с великолепной фигурой (немного выше отца), с рыжими волосами и ореховыми глазами. В те годы она мечтала стать актрисой. Она родилась в Перми, её мать, моя бабушка, эмигрировала из России в 1917-м году, и они отправились в путешествие по Европе. Будучи в Вене, зашли в кафе. За одним из столиков сидел отец. Однажды Вера пришла в кафе одна, и в этот день их глаза встретились – они улыбнулись друг другу. Папа назначил маме встречу перед театром и, представив её режиссёру спектакля, попросил дать для Веры любую роль. На следующий день мама уже участвовала в спектакле, отец даже помог купить одежду для её выхода, дав деньги в долг. Они стали встречаться, причём на все встречи Вера приходила с матерью! Отец неожиданно для себя влюбился в неё, роман развивался бурно, и вскоре, когда Вера забеременела моим старшим братом, он предложил ей выйти за него замуж.

Вера Кальман не стала знаменитой актрисой, как мечтала, но была настоящей женщиной, любила блистать, устраивать светские приёмы, красиво одеваться. У нас были слуги и повар-венгр. Отец был счастлив доставлять ей радость.

Ему было 55, когда я родилась. Добрый, тихий, немного грустный, задумчивый… Необыкновенно романтичный и чувствительный человек, он очень любил природу и уединение, был гурманом и большим сладкоежкой».

Кальман позорит армию

Какая популярность без скандала? Шумный успех «Королевы чардаша», которая искрилась венгерскими мелодиями, не давал покоя некоторым особо ревностным патриотам австрийской армии. Премьера состоялась в ноябре 1915-го, в разгар боевых действий. Как известно, в этой оперетте действует легкомысленный граф Бони, который только и делает, что волочится за красотками. Его опасная офицерская служба проходит в уборных артисток. На одном из премьерных представлений, когда Бони гарцевал по сцене в сопровождении кордебалета с песенкой «Красотки, красотки, красотки кабаре…», из партера послышался зычный офицерский голос:

– Позор!

Товарищи по службе поддержали командира, хором гаркнули: «Позор!». Замолк оркестр. Смутились красотки кабаре, и даже Бони прекратил пение.

– Вы оскорбили честь армии! – кричали из партера.

Тогда кронпринц Карл поднялся во весь рост в своей королевской ложе и крикнул офицерам: «Молчать!», а дирижёру велел продолжать веселье. Оперетта про Сильву, Эдвина и Бони была спасена, несмотря на «Публичное осмеяние представителей высшего общества империи», как писали о «Королеве чардаша» официозные газеты.

Шла Первая Мировая война. А «Королеву чардаша» на ура принимали во всех воюющих державах, по разные стороны фронта: и в Германии, и в России; и во Франции, и в Австрии. В Россию мелодии новейшей оперетты Кальмана привезли уже в конце 1915 года пленные австрийцы и венгры. Для сцены русские либреттисты законспирировали оперетту: назвали «Сильвой», изменили имена героев. Но музыку публика подхватила с таким же энтузиазмом, как это было в Вене и Будапеште. Полностью оперетту поставили в начале 1917 года в петроградском театре «Зимний буфф». Мелодии Кальмана скрасили столичной публике все треволнения отнюдь не беззаботного 1917 года.

И до наших дней «Сильву» в России ставят снова и снова. Достаточно сказать, что в советские годы вышли аж две полноценные экранизации этой оперетты, не считая популярных телеспектаклей, а скетчи (да и вообще самое популярное из русских либретто «Сильвы») писал сам Николай Эрдман вместе с Михаилом Вольгиным! И репризы Эрдмана «по мотивам кальмановской оперетты» десятилетиями входили в джентльменский набор каждого уважающего себя московского и ленинградского острослова. «Никто не застрахован от случайностей, как сказал Наполеон, проиграв битву при Ватерлоо», «Что главное для собаки? Нюх? Нет, для собаки главное – предки!», «Мотылёк? В самом деле, ничего страшного, ведь я мог узнать, что женат на каком-нибудь Скорпионе…». Зазвучали по-русски и «красотки кабаре», и «частица чёрта», и «любовь такая глупость большая» Спору нет, эрдмановские шутки на старовенские мотивы не соответствовали российской действительности ХХ века. Но от оперетты и не требуется жизнеподобие. Куда важнее мишура иронии, игра в высший свет, в имперскую австро-венгерскую экзотику.

Самокритичный маэстро

Великий романтик, непревзойдённый мастер фортепианной патетики, Ференц Лист, разумеется, повлиял на Имре Кальмана. Но ещё сильнее оказалось влияние танцевальной, балетной музыки Петра Ильича Чайковского. Кальман был переполнен эффектными, запоминающимися плясовыми мелодиями. Лёгкий жанр во все времена, во всех странах с боями завоёвывал право на существование. И Кальман нередко чувствовал неловкость перед такими современниками, как венгерский классик Бела Барток. Тень великого Листа тоже не отпускала, и однажды король чардаша объяснился с решительностью, присущей его легкомысленным героям в кульминационные моменты оперетты: «Я знаю, что одна страница партитуры Листа перевесит все мои оперетты – как уже написанные, так и будущие… Большие композиторы всегда будут иметь своих поклонников и восторженных почитателей. Но наряду с ними должны существовать и театральные композиторы, которые не пренебрегают лёгкой, жизнерадостной, остроумной, нарядно приодетой музыкальной комедией, классиком которой был Иоганн Штраус!»

Музыка в кредит

Музыканты любят в шутку уличать друг друга в воровстве. Надо сказать, что публика гораздо строже относится к проявлениям музыкального плагиата, чем сами композиторы, которые хорошо знают, что нот всего семь и все мелодии давно написаны.

Однажды студенты консерватории, два молодых венгерских композитора, спорили – кто у кого украл изящную мелодию. Кальмана – в ту пору тоже ещё всего лишь студента – попросили рассудить спорщиков.

– Друзья, не нужно ссориться. Вы оба позаимствовали эту мелодию… у Моцарта! – и он сел за фортепьяно и сыграл мелодию, написанную больше века назад великим австрийцем.

Похожую шутку, не сговариваясь с Кальманом, разыграл Никита Богословский, исполнив перед композиторами старинную немецкую песню, на которую точь-в-точь была похожа популярная мелодия одного из композиторов…

Через много лет после студенческой юности Имре Кальман зашёл в гости к композитору Легару. Автор «Весёлой вдовы» и ещё двадцати музыкальных комедий Ференц Легар – тоже венгр по происхождению – был главным конкурентом Кальмана на Олимпе оперетты. Но они хаживали друг к другу в гости. Не враждовали, а только иногда обменивались колкостями. В тот день, собираясь уходить домой, Кальман по рассеянности надел пальто Легара. Развеселившийся хозяин остановил гостя.

– Дорогой Имре, – сказал Легар, посмеиваясь, – ты можешь брать из моих оперетт любые мелодии, но моё единственное пальто, сделай милость, оставь мне…

Сладкие триоли

В молодости Кальман давал уроки композиции одному зажиточному дилетанту – наследнику роскошного дома в респектабельном районе Будапешта. Гонорар был жалким. Но Кальман пребывал в бедности и потому взялся записать сочинение ученика. После бесчисленных поправок и замен, наконец, Кальман придал произведению относительно приемлемую форму и сыграл заказчику «его» композицию.

– Восхитительно! – восклицал тот от раза к разу. – Какую прекрасную музыку я сочинил!

Кальман сыграл ему произведение в варианте с триолями. Это понравилось «композитору» ещё больше.

– Я хочу в этой редакции, – сказал он, пытаясь вручить Кальману нищенский гонорар.

– Этого слишком мало, – сказал Кальман. – Если вы, сударь мой, хотите получить ещё и триоли, вы должны их дополнительно оплатить.

Любитель триолей с кислой миной добавил пару ассигнаций.

Кальман пригласил друзей из музыкальной академии в ближайшую кондитерскую, и в течение получаса «триоли» были съедены.

Случай на границе

В 1938 году, когда Австрию уже загипнотизировали нацисты, и в Венгрии музыканты, не сочувствовавшие фашизму, чувствовали себя неуютно. Тень гитлеровской Германии нависла над всей Европой. Сначала Кальман переехал во Францию, но и в Париже его настигли гитлеровцы… Тогда композитор решил эмигрировать за океан, в далёкую Америку, где звучал джаз, извивались саксофоны и мало кто знал опереточные шлягеры Кальмана.

Вскоре в Будапеште и Вене острословы уже козыряли анекдотом о таможенных мытарствах Кальмана.

Вторая Мировая война. Суматоха, толкотня, волнения. У окошек, за которыми чиновники оформляли эмиграционные документы, толпилось множество людей. Работы у чиновников было невпроворот. От переутомления они то и дело ошибались, нередко случались неприятности. Искажали имена, забывали указать год рождения… И в важнейших эмиграционных документах Кальмана на мексиканской границе, которую он должен был пересечь, обнаружилась ужасающая ошибка: вместо «Кальман Имре» в документах было написано «Кальман Ирма». Естественно, что пограничник был несколько удивлен, увидев перед собой вместо Ирмы коренастого и солидного господина Имре. Кальман, который владел только венгерским и немецким, пришёл в ужас, не зная, как выйти из положения. Внезапно его осенило, он достал из саквояжа пожелтевшую театральную афишу, показал на название «Королева чардаша», потом на себя и стал на пальцах отчаянно объяснять чиновнику взаимосвязь:

– Кальман Эммерих – Кальман Имре – Кальман Ирма! Это одно и то же лицо!

Последнюю фразу он произнес по-английски – единственное, что он мог сделать. И он попал в точку! Пограничный чиновник восторженно раскрыл рот.

– О, Эммерих Кальман! – закричал он. – Знаменитый Эммерих Кальман, который написал так много прекрасных мелодий?! – и он довольно фальшиво запел популярную венгерскую мелодию.

– Прошу прощения, сеньор, – прервал его Кальман, – я хочу обратить ваше внимание…

– Я понял, я всё понял! Я большой ваш поклонник, господин Кальман! – заявил пограничник, поражённый знакомством с королём оперетты. – Вместо «Кальман Ирма» в документе должно быть «Кальман Имре»! Я не буду чинить вам никаких препятствий из-за этой маленькой ошибки. Такому человеку, написавшему такую замечательную мелодию… – И пограничник напел ещё одну популярную мелодию. А потом – ещё одну, кажется, это был чардаш. Он сиял, похохатывал, а вот Кальману почему-то было не по себе.

– Благодарю вас, – наконец-то композитор, грустновато улыбаясь, прервал пение пограничника. – Но должен уточнить, что все мелодии, которые вы только что пропели, принадлежат… Ференцу Легару!

Кофе и сигары

Какой венгр не любит чёрный кофе? Младшую сестру Кальмана однажды спросили:

– Как ваш брат создаёт свои оперетты?

Девушка ответила:

– Мой брат и его либреттисты встречаются ежедневно. Каждый день они выпивают несколько литров чёрного кофе, выкуривают бесконечное множество сигар, рассказывают друг другу анекдоты и хохочут на весь дом, потом долго говорят о погоде, о девушках, о политике… При этом они всё время спорят, ссорятся и кричат. Так продолжается день за днём в течение многих месяцев… И вдруг в один прекрасный день брат сообщает, что оперетта готова…

Влюблённый в Кальмана

В 1985-м году на экраны Советского Союза и Венгрии вышел фильм «Загадка Кальмана». Совместное производство советских и венгерских киностудий – «Мосфильм» и «Мафильм», «Совинфильм» и «Хунгарофильм». В заглавной роли – Петер Хусти, режиссёр Дьёрдь Палашти. Венгры. А автор сценария – Юрий Нагибин.

Русский писатель Юрий Нагибин был заядлым меломаном и много писал о музыкантах. Но сначала овладел искусством проникать без билета в Большой театр и в филиал Большого – на Лемешева! Это называлось ходить в театр «на протырку» – после первого действия, когда ослабевал контроль. Лемешев был его первой большой музыкальной любовью – с одиннадцати лет, с 1931 года. Много лет спустя Нагибин напишет: «Я знаю, любить теноров позволительно чувствительным девицам, а не будущему воину. Но что поделаешь, если будущий воин, даже став седоголовым бывшим воином, всё так же любит Лемешева?». Всю жизнь писатель умел увлекаться как мальчишка – и одним из сильных увлечений стал Кальман.

Нагибин, вспоминая о своих увлечениях, не мог обойти короля чардаша: «Так было и с Кальманом, под «легкомысленной звездой» которого я провёл длительное время, упиваясь неувядаемым очарованием его прелестных мелодий, встречаясь с людьми, живо помнящими самого маэстро – он умер сравнительно недавно, в 1953-м. В результате возникла повесть и фильм. Вдова Кальмана после просмотра фильма – а мы все очень страшились этого момента – сказала: «Боже мой, вы даже не попытались сделать героев похожими на нас. Ничего общего. Но знаете, не пойму, в чём дело, мне сейчас кажется, что мы были именно такими». Трудно переоценимая похвала. Фильм во многом отличается от повести. Венгерские коллеги заранее нацелились на создание яркого развлекательного действа – и преуспели. Но «за кадром» остались многие горестные коллизии жизни и творчества композитора, которого Шостакович, наряду с Оффенбахом, называл «гением оперетты».

Нагибин взахлёб говорил, фантазировал, размышлял о Кальмане. Обычно о короле чардаша писали языком броских театральных рецензий или великосветских сплетен – покровительственно похваливали, а чаще критиковали. Интеллектуалы в Венгрии любили повторять: «Мы нация Бартока, а не Кальмана». До Кальмана не снисходили… И вот русский писатель, заочный ученик Бунина, владевший тайнами высокой прозы, без сожалений посвящает Кальману несколько лет творческой жизни.

Казалось, фильм о Кальмане никому не нужен в Венгрии. А уж в СССР и подавно не хотели слышать про киносагу о легкомысленном авторе оперетт, которые, однако, «Мосфильм» и «Ленфильм» охотно экранизировали. Не привлекала перспектива биографического фильма даже русскую вдову композитора. Только один человек горел, пылал идеей будущего фильма – Юрий Нагибин. Советский писатель прилетел в Венгрию известным автором фильмов, увенчанных наградами международных фестивалей: «Председатель», «Чайковский», «Дерсу Узала», отмеченный заокеанским Оскаром…

Первые впечатления Нагибин изложил в дневнике: «Верушка Кальман, видать, была красива в молодости. Ей семьдесят один, но она стройна, сухощава, элегантна, подтяжка и прекрасная косметика держат лицо, движения женственны и даже кокетливы. Сыну Чарльзу 53 года, высокий, лысоватый, хорошо одетый; он композитор, сделал оперу по «Фабиану». Сюда они приезжали на премьеру «Марицы» и на «Кальмановские дни». Они видели «Чайковского», «Дерсу Узала», встретили меня с энтузиазмом, недостаточным всё же для того, чтобы поставить рюмашку. В фильме про незабвенного Имре заинтересованы морально – не очень, но материально – весьма».

Появятся в дневнике и более грустные записи: «Окружающие – венгры в первую голову – крайне неодобрительно относятся к моему намерению писать о Кальмане. «Вы же серьезный писатель!..» Они презирают Кальмана за популярность, общедоступность, за то, что он не озадачивает, как Барток или Кодай; раз он им понятен, значит, недорого стоит. Люди охотно развенчивают тех, кто приносит наибольшую радость: Верди, Чайковского, Кальмана, Дюма, Джека Лондона; в Америке стало модно оплевывать Хемингуэя, французы третируют Мопассана, в грош не ставят Анатоля Франса».

Нагибин страстно защищал Кальмана от строгих соотечественников, метался по «кальмановскому Будапешту» – заходил в гимназию, где учился композитор, осмотрел консерваторию, пил кофе в любимом ресторане молодого Кальмана. Отметил ловких и вкрадчивых официантов, порадовался тихой цыганской музыке – везде ценили и сохраняли традицию. Только о самом Кальмане говорили без восторгов… Съездил в Шиофок, в музей Кальмана, где даже музейные работники говорили о композиторе свысока. Это просто считалось хорошим тоном среди венгерской богемы – бранить Кальмана! Даже племянник короля чардаша – дипломированный музыковед – оказался ненавистником оперетты, который только и может морщить нос при упоминании чересчур знаменитого дяди. Одни лишь постаревшие опереточные примы не стеснялись любви к Кальману.

Кальман привёл Нагибина и в кабинет Яноша Кадара. Умный, ироничный политик вызывал уважение. Но и Кадар нисколько не походил на восторженного поклонника короля оперетты: «Вы не должны ждать, что венгерская интеллигенция сойдёт с ума от счастья, увидев на экране Кальмана. У нас многие считают его венским композитором или эмигрантом…». Нагибин принялся горячо доказывать, что Кальман, в отличие от Легара, всегда был верен венгерской музыке, прославил на весь мир чардаш… «Докажите это. И поменьше сахара», – улыбнулся Кадар. Нагибин был эмоционален, даже высокопарен: «Мы вернём Венгрии её блудного сына, у вас станет одним гением больше. Благословите на подвиг!». Глава государства только развёл руками: «Желаю удачи!».

Даже режиссёра фильма – Дьёрдя Палашти – пришлось убеждать в величии Кальмана. Совместный венгеро-советский фильм, напрягая жилы, вытянул упрямый бурлак Нагибин. Киностудиям пришлось раскошеливаться, расплачиваясь за авторские права на произведения Кальмана, разбросанные по миру. Изрядно обогатились и потомки композитора, унаследовавшие кальмановскую практичность. Картину хотели сократить до одной серии, но, в конце концов, насытили музыкальными номерами, и 130-минутный фильм «Загадка Кальмана» всё-таки вышел – в 1985-м году. Он, конечно, в реальности отличался от мечты Нагибина, но так частенько случается в кино: у сценаристов и режиссёров разное зрение. Вместе с венгерским режиссёром Палашти работал советский оператор Григорий Беленький. А Петера Хусти, исполнявшего роль Кальмана, окружали русские актрисы.

«Венгры – нация не только Бартока, но и Кальмана, и этим нужно гордиться», – говорил Нагибин, доказывал эту мысль страстно и упрямо.

Нечто очень важное объединяло судьбы Нагибина и Кальмана – даже не загадка, а тайна. Кальману – самому знаменитому венскому композитору – Гитлер предложил звание почётного арийца. Но Кальман предпочёл остаться венгром – и при помощи адмирала Хорти переселился сначала в Швейцарию, потом во Францию, а когда в Париже завелись гитлеровские порядки, отбыл в США. …Блокадный Ленинград. Лейтенанту Нагибину двадцать два года, он служит в отделе контрпропаганды политуправления фронта. Фронтовые политруки придумали листовку, которая гласила о премьере «Сильвы» в блокадном Ленинграде. На фотографиях – смеющийся зал, лица женщин, моряков, офицеров, детей. Цветы, овации… Листовка приглашала немецких солдат посмотреть спектакль, предварительно сдавшись в плен. Так и было написано – «листовка служит пропуском для сдачи в плен». Облетая немецкие гарнизоны в Чудове, Любани, Тосно, Нагибин сбрасывал с самолёта «кальмановские» листовки. А потом одна повзрослевшая блокадная девочка и ленинградский писатель Владимир Владимирович Недоброво рассказали Нагибину одну историю, в которой блокада, чардаш, Кальман и личные воспоминания Нагибина окончательно сплотились в единый образ.

Юрий Нагибин написал об этом рассказ – щемящий, молитвенный, в котором весёлая оперетта обернулась реквиемом. Рассказ о том, как нужен был Кальман в страшные дни ленинградской блокады. Если лёгкая музыка нуждается в оправдании – то вот оно. Прочитаем и перечитаем…