Ференц Лист

Кем он был, Ференц Лист, открывший Венгрию для всей просвещённой Европы, заставивший самую искушённую публику Италии и Франции рукоплескать своему волшебному роялю и замирать в восторге от венгерских рапсодий?

Ференц Лист

Прадед композитора, Шебештьен Лист, в 1748 году поселился в селе Райка, что в западной части комитата Дьёр-Шопрон. Через семь лет у него родился сын Дьёрдь-Адам. Дьёрдь-Адам Лист увлекался музыкой, играл на скрипке и на органе. Он учительствовал в Немешвёльде. В те годы это венгерское село на немецкий манер называлось Эдельсталь. Учитель сочетался браком с местной девицей Барбарой Шлезак. Вместе они прожили много лет, и было в их большой семье восемь детей. Второго сына назвали Адамом. В 1785 году Листы переселились в село Кёпчень, где глава семьи снова устроился школьным учителем. Дьёрдь-Адам был неуживчив, конфликтовал с начальством и не раз терял работу. Несмотря на нужду, старался дать детям образование, а Адама самолично учил музыке.

Адам Лист первым в семье стал писать свою фамилию на венгерский лад – не List, а Liszt. Он учился в королевской католической гимназии в близкой от родного Дьёрского комитата Священной Римской империи – в Прессбурге, по-венгерски Пожони. Сегодня этот город – столица Словакии и называется Братиславой, но ещё в XVI веке Пожонь была столицей венгерских королей. И во времена Листа Пожонь считалась одним из важнейших культурных центров Венгрии. После гимназии Адам – горячий, увлекающийся юноша – попал в монастырь францисканцев в Малацке, но там не прижился. За «невыдержанный и неровный характер» его выгнали из монастыря. Тогда отец композитора поступил в престижную прессбургскую Академию, чтобы учиться гуманитарным наукам – истории, риторике, французскому языку. Учителем Адама Листа в музыке стал знаменитый органист Ференц Пал Риглер. Не в его ли честь он назовёт своего великого сына? Но всерьёз продолжить образование Адам Лист не сумел: нужно было упрочить материальное положение семьи. Ему удалось поступить на службу к князьям Эстерхази. Представители этого знатного венгерского семейства были крупными землевладельцами, ведущими свой род от легендарного Аттилы. Эстерхази присягали Габсбургам, не бунтовали против австрийского владычества, а их домашним языком был немецкий.

Адама Листа зачислили на службу младшим писарем, он понимал, что в доме Эстерхази правит балом музыка, и положение его будет зависеть от музыкальных способностей. Адам мечтал стать композитором, дирижёром, работать с оркестрами. Князья Эстерхази – Пауль-Антон (Пал-Антал) и Миклош-Йожеф – были меценатами и ценителями музыки. Многие годы капельмейстером при дворе Эстерхази был великий Гайдн. Вокруг дворцов князей Эстерхази в Айзенштадте и Эстерхазе (ныне – Фертёд) бурлила музыкальная жизнь, создавались репутации композиторов. Когда Адам Лист поступил на службу к князьям, Пала-Антала Эстерхази уже много лет не было в живых, а в 1790-м умирает и Миклош-Йожеф Эстерхази. Адам Лист будет велеречиво посвящать князьям Эстерхази одно музыкальное произведение за другим, но долгие годы ему придётся прозябать на ненавистных второстепенных хозяйственных должностях. Новый глава княжеского рода, Антон Эстерхази не был столь страстным поклонником музыки; даже знаменитый оркестр был распущен. Меценатский дух взыграл во внуке и тёзке старого Миклоша. Миклош младший возобновит насыщенную музыкальную программу княжеского двора. И, после многолетних мытарств на периферии владений Эстерхази, Адам Лист окажется при дворе князя, в оркестре.

В октябре 1820 года Адам Лист повёз сына в Шопрон, где мальчик дал первый публичный концерт. Чуть позже состоялся второй концерт в Прессбурге. Отзыв о нём был напечатан в газете «Прессбургер Цайтунг»: «26 ноября 1820 года девятилетний виртуоз Ференц Лист имел честь выступить перед знатным дворянством в доме графа Эстерхази. Его исключительное мастерство даёт повод для самых блестящих надежд». Началась блестящая карьера музыканта – триумф за триумфом.

Ференц Лист подолгу жил в Италии, в Германии, Веймар и Рим были для него родными городами. Но только Венгрия рождала в сердце музыканта патриотические чувства, которые слышны в бурных аккордах Листа, настойчиво напоминающего нам о судьбе своей Родины. Он всегда возвращался в Венгрию, своим присутствием превращая Будапешт в одну из культурных страниц мира. Только венгерские события порой пробуждали гражданские чувства в душе художника, равнодушного к политике. Лист говорил: «Я сын самобытного, неукротимого народа, для которого ещё наступят лучшие дни!».

Многое в судьбе Листа было связано и с Россией, русские впечатления то и дело превращались в музыку. Европа мало интересовалась культурой России. Первым из корифеев мировой музыки Лист признал и высоко оценил русских композиторов.

Лист – это олицетворение романтизма, самый яркий музыкальный романтик. Герой-одиночка за фортепьяно, казалось, заменял целый оркестр. Фантазия, самовыражение личности, страстное, эмоциональное восприятие мира…

Властелин публики

Молодой Лист был королём сцены, властелином публики. За инструментом вёл себя раскованно, жестикулировал, следуя избранному образу романтика-виртуоза. Такого ажиотажа вокруг личности артиста мир не знал. Восторженные поклонники (а главным образом, конечно, поклонницы) Листа предвосхищали ухватки козловитянок-лемешисток, куролесивших в советской Москве, и битломанов, поставивших с ног на голову ХХ век. В те годы, как известно, не было ни телевидения, ни радио, ни граммофонных пластинок, ни даже компакт-дисков. В это трудно поверить, но наука утверждает, что не было даже Интернета. И всё-таки Лист сумел стать звездой, которой шумно поклонялись в гостиных, разделённых расстоянием в сотни тысяч километров. Невероятная история для XIX века! Впрочем, и музыкальное искусство Листа было посланием из будущего века. Это была настоящая листомания, перешедшая границы безумия! Трудно было остаться в стороне от моды на венгерского кудесника. Даже очень серьёзные господа думали и рассуждали о Листе. «Своей игрой на фортепьяно он обворожил всех дам. Берлинские дамы настолько сведены с ума, что в концерте из-за оброненной Листом перчатки буквально передрались одна с другой. А графиня Шлиппенбах вылила на пол одеколон из своего флакона и наполнила его остатками чая из чашки великого Листа». Узнаёте автора этих строк – заинтересованного комментатора листомании? Это Фридрих Энгельс. Написано в 1842-м году – на пике популярности Листа. В газете «Абенцайтунг» мы вычитаем не менее цветистые подробности тех германских гастролей: «Его чествовали, ему устраивали ночные серенады, одна дама преклонила перед ним колени и просила разрешения поцеловать кончики его пальцев. Другая обняла его в концертном зале при широкой публике. Третья перелила остатки чая из его чашки в свой флакон для духов. (Ох, уж этот флакон, сильное впечатление произвёл он на немцев! – прим. А. З.) Сотни носили перчатки с его портретом, многие потеряли разум. Один торговец изготовил стеклянные пластинки с его изображением и продавал их как украшения… Тысячи людей молили его о милости и денежной помощи, но всё это ещё ничто. Главным было прощание. Ещё никогда триумф безумия не был столь велик».

Были и небылицы

Чем больше легенд – тем экзальтированнее восторги публики. О Листе и поныне ходит множество былей и небылиц. Чего стоила история про обморок во время исполнения сложнейшей композиции! Всем до дрожи хотелось посмотреть на музыканта, который не щадит себя, всё отдаёт искусству – и поэтому иногда доктора на носилках выносят его с концерта… Ещё чаще в обморок падали дамы: голова кружилась от виртуозной фортепьянной круговерти.

Говаривали, что маэстро достаточно по дороге на концерт бегло взглянуть на ноты – и он тут же был готов по памяти исполнять сложнейшую композицию, без запинки, с блеском.

Подхватила молва и историю затворничества Листа, когда, после концерта Паганини, он на два года скрылся от досужих глаз, прекратил концертную деятельность – и сосредоточился на фортепианных упражнениях. Никаких соблазнов, никакого общения – даже пищу ему передавали через окно, потому что дверь была заколочена. И он всё-таки стал вторым Паганини, Паганини рояля.

Поклонницы готовы были рвать на части фраки музыканта, чтобы потом всю жизнь беречь обрывки ткани. Более утончённых привлекала внимание эффектная шевелюра Листа. Блестящие дамы, краса и гордость высшего света, мечтали заполучить прядь волос маэстро, чтобы благоговейно носить этот заветный сувенир в медальонах. Сначала мечтали – а потом начали просить и требовать… Не всегда Листу удавалось отказаться, защититься шуткой или комплиментом. Да и не хотел музыкант разочаровывать прекрасных дам. Что же делать, ведь экзальтированных аристократок, влюблённых в Листа, в Европе было больше, чем волос на голове композитора?.. Пришлось завести собаку с длинной светлой шерстью, напоминающей волосы Листа. Причёска Листа была спасена, отныне медальоны красавиц заполняла собачья шерсть. И никто не мог распознать обмана – настолько серьёзным и торжественным было лицо музыканта, когда он, оказывая честь самым прекрасным ценительницам таланта, преподносил им желанную прядь. Легенда это или быль – не столь уж важно. Сказка ложь, да в ней намёк.

Концерты Листа потрясли Европу. Повсюду музыканта принимали как августейшую персону. В его паспорте власти сделали уникальную пометку: «Благодаря своей славе, достаточно известный». Лист шутил по этому поводу: «Теперь я известен не только всей Европе, но и всем полицейским и жандармам на границах. А это уже всенародная слава».

Русские женщины

Асы тайной полиции докладывали Николаю о революционных настроениях Листа, который сочувствовал не только борцам за независимость Венгрии, но и свободолюбивым полякам. И не случайно в 1851 году он напишет симфоническую поэму «Мазепа» по Виктору Гюго – поэму, которая не могла прийтись по душе императору Российскому. Но были в окружении Николая и поклонники Листа, которые умели представить Листа перед русским царём в лучшем свете, привлечь к композитору царскую милость. Сестра императора, великая княгиня Мария Павловна, раньше многих русских людей получила возможность восхищаться талантом фортепианного Паганини. Дело в том, что дочь Павла Первого ещё с 1804 года жила в Веймаре. Её мужем был герцог Карл Фридрих Саксен-Веймар-Эйзенах. Мария Павловна быстро приобрела репутацию покровительницы искусств. «Она стала добрым ангелом для страны. Она является одной из лучших женщин нашего времени», – так писал о русской княгине Гёте. Сестра царя Николая стремилась сделать Веймар – город Гёте – культурной столицей Европы. Музыка была её главной страстью. Лист явился в тихий Веймар в ореоле романтической парижской славы. В 1841 году веймарские концерты прошли с небывалым успехом – и Мария Павловна стала самой преданной великосветской поклонницей Листа. Она подарила ему дирижёрскую палочку, украшенную изумрудами, и пожаловала должность экстраординарного придворного капельмейстера. Мария Павловна поддержит Листа и в трудные месяцы подавления Венгерской революции.

Знакомство Листа с Россией не ограничится салонами Северной Пальмиры, как это нередко бывает с заезжими знаменитостями. Лист ещё не раз побывает в России, исколесит с концертами и юго-запад империи – Малороссию. Там, на одном из концертов, восторженным слушателем Листа будет Афанасий Фет. В 1847-м году, в Киеве, на благотворительном выступлении, Листу скажут, что некая дама заплатила за билет астрономическую сумму – сто рублей. «Давайте поблагодарим её за это! Как её имя?» Её звали Каролина Витгенштейн. Так началась история любви.

Каролина Витгенштейн, урождённая Ивановская, а по матери – Потоцкая, была подданной Российской империи. Мария Павловна, отбросив предрассудки, во имя Листа будет хлопотать перед своим грозным августейшим братом о расторжении брака между Витгенштейнами. Любимая женщина Листа была замужем за сыном героя наполеоновских войн, суворовского ученика фельдмаршала Витгенштейна. Её, несовершеннолетнюю, выдали за Витгенштейна силой. У них сложился тягостный брак без любви, супруги были готовы к расставанию, но требовалось одобрение императора, а также православного и католического духовенства. Лист и Каролина так и не встанут под венец, хотя сохранят верность друг другу. Когда он поймёт, что им не быть мужем и женой – пострижётся в монахи.

«Всем, что я сделал, я обязан Женщине, которую я жаждал назвать своей супругой, чему, однако, мешали зло и мелкие интриги отдельных людей. Имя этой любимой мною Женщины – княгиня Каролина Витгенштейн. Я не могу без трепета произнести это имя. Она – источник всех моих радостей и исцелительница всех моих страданий! Ей я обязан всем тем духовным и моральным, что есть во мне, равно как и всеми моими материальными средствами. Она взяла на себя все тяготы моей жизни и именно это считала богатством содержания своей Судьбы и единственной ее роскошью…»…

Русские гастроли

После 1830 года Россию всё чаще называли жандармом Европы – и либерально настроенная интеллигенция объявила негласный бойкот Санкт-Петербургу. Вольнолюбивый венгр не мог сочувствовать державному консерватизму Николая Первого. Но он сумел полюбить Россию, вопреки политике. Сумел за мундиром жандарма увидеть сердце поэта.

На волне небывалого успеха, весной триумфального 1842 года Ференц Лист приближался к границам Российской империи. 8 марта он играл в Мариенбурге, 14 марта – в Кёнигсберге, откуда через Ригу направился к Северной Пальмире. Русские газеты уже писали о грядущих гастролях, предвкушая сенсационный успех. Билеты стоили дорого, но желающих раскошелиться было куда больше, чем может вместиться стульев во все залы Петербурга.

В Петербург он прибыл в субботу, 16 апреля, и уже на следующий день играл в высочайшем присутствии – то есть, перед императором Николаем Павловичем и членами его семейства. 20 апреля, 8 апреля по старому стилю, состоялся концерт в зале Дворянского собрания, который был переполнен уже за полтора часа до появления Листа.

«В зале теснилось более трёх тысяч человек», – вспоминал Александр Николаевич Стасов, выдающийся русский музыкальный критик, внимавший Листу в тот вечер. Записи Стасова передают волшебную атмосферу того концерта, мы как будто переносимся в тот зал и усаживаемся рядом с Глинкой, Серовым, Одоевским: «В этом концерте всё отклонялось от привычного. Прежде всего, то, что Лист всё время был на эстраде один: за исключением его никто другой в концерте не участвовал, ни оркестр, ни певцы, ни солисты на других инструментах… Потом эта манера поставить для себя маленькую эстраду на самой середине залы, словно островок среди океана, словно высокий престол над головами толпы, – и оттуда лить на всех потоки своей силы и власти… Мы с Серовым были после концерта, как помешанные, едва сказали друг другу по нескольку слов и поспешили каждый домой, чтобы поскорее написать один другому впечатления, свои мечты, свои восторги… Тут мы, между прочим, клялись один другому, что этот день, 8 апреля 1842 года, отныне и навеки для нас священен, и до самой гробовой доски мы не забудем ни одной его чёрточки. Мы были, как влюблённые, как бешеные».

Сидел рядом со Стасовым, теряя рассудок от музыки Листа, Александр Николаевич Серов, композитор. Его удивительная «Песня Ерёмки» из оперы «Вражья сила» в исполнении Шаляпина стала самым точным выражением русского характера – удалого, яростного, широкого, от бесшабашной пляски до покаянного стона.

Пётр Великий прорубил окно в Европу; первого русского императора считали образцом правителя даже бунтарски настроенные французские просветители. Но Россию всё равно воспринимали как далёкую периферию культурного мира. Уважали русскую армию, которая поражала отвагой, выносливостью и благородством, удивлялись ухарским замашкам богатых русских путешественников, а русская литература, живопись, музыка для просвещённой Европы не существовали. Заезжие заморские гости свысока учили русских изящным искусствам. Об уровне некоторых учителей можно судить по историческому анекдоту о находчивом графе Ростопчине, который по сей день снисходительно смотрит на нас хитрыми глазами с портрета Кипренского. Однажды в Париже граф побывал на дебюте скверного актёра. То был форменный провал, публика шикала и готова была плеваться от негодования. И только Фёдор Васильевич Ростопчин громко аплодировал и кричал: «Браво!». «Чему вы так аплодируете, ведь он играл безобразно!», – воскликнул француз – приятель Ростопчина. Русский граф ответил: «Так ведь, если у вас провалится – к нам приедет. Учить нас будет». История закольцевала этот сюжет. Через несколько десятилетий после парижского конфуза сам Лист будет выступать в салоне Ростопчиных на Дворцовой набережной в Петербурге. Фёдора Васильевича уже не будет в живых, и душой салона станет его невестка – Евдокия Петровна Ростопчина, урождённая Сушкова, замечательная поэтесса и писательница, поклонница венгерского гения. Музыкальный вечер у Ростопчиных даже великого Листа, искушённого из искушённых, поразит изысканной атмосферой преклонения перед искусством. Одной из главных странностей Листа был интерес к умным женщинам – и он искренне восхищался талантом Евдокии Ростопчиной, её взыскательным отношением к музыке, к литературе, к философии.

И царский гнев, и царская любовь…

Когда Листа спрашивали о его политических убеждениях, он, мечтавший о свободной Венгрии, отвечал афоризмом: «Каковы бы они ни были, у меня нет трёхсот тысяч штыков, чтобы их поддержать».

А вот и самая известная из русских легенд о Листе. В 1842-м году композитора в 24 часа выслали из Петербурга. А полицмейстер сообщил ему высочайшую волю: Лист не должен более приезжать в столицу России никогда. Так уж сложилось, что император Николай Павлович – крупный политик, которым восхищались Пушкин и Гоголь – стал для Венгрии злым гением, и даже с Листом повёл себя мстительно и заносчиво.

Дело в том, что на выступлении Листа в Петербурге собралось самое изысканное общество, и сам император Николай I присутствовал в зале. Во время концерта он принялся громко разговаривать со своими адъютантами. Лист прервал игру.

– В чём дело? Почему вы перестали играть? – спросил Николай и, нетерпеливо махнув рукой в сторону рояля, добавил:

– Продолжайте.

– Когда говорит царь, остальные должны молчать, ваше величество, – вежливо, но решительно ответил Лист.

Император дослушал концерт. Однако сразу после выступления Листа поджидал полицмейстер.

Это не единственная легенда о гордости художника, которую проявлял Лист во взаимоотношениях с монархами. Когда Лист был с гастролями в Англии, ему передали приглашение выступить в Виндзорском дворце – резиденции английских королей.

Королева Виктория пришла на концерт с опозданием. Она и ее свита долго устраивались в ложе, шелестели платья придворных дам, королева громко разговаривала. Лист демонстративно прервал игру.

– Мне показалось, что ваш этюд был слишком коротким, – сказал ему один из присутствовавших сановников.

– Просто я боялся помешать Её Величеству королеве Виктории беседовать, – ответил Лист.

После 1848 года, когда царь Николай, помогая венским союзникам, взял на себя роль усмирителя венгерской революции, примирение Листа с петербургским двором сделалось и вовсе невозможным. Погиб Шандор Петёфи, тринадцать венгерских генералов казнены по приговору австрийского военно-полевого суда, расстрелян глава правительства Лайош Баттяни… Оценим редкое благородство Листа: он не позволил себе излить раздражение на своих русских друзей-музыкантов и продолжал дружески помогать Глинке, Рубинштейну, Бородину…

Строптивый друг Глинка

Лист восхищался гением Глинки, с удовольствием исполнял и аранжировал его произведения. Благодаря Листу, Глинку всё активнее исполняли в Европах. Вот Лист пишет: «…мне очень приятно… сообщить Вам, что «Хоту» только что исполняли с величайшим успехом… Уже на репетиции понимающие музыканты… были поражены и восхищены живой и острой оригинальностью этой прелестной пьесы, отчеканенной в таких тонких контурах, отделанной и законченной с таким вкусом и искусством! Какие восхитительные эпизоды, остроумно связанные с главным мотивом… какие тонкие оттенки колорита, распределенные по разным тембрам оркестра!.. Какая увлекательность ритмических ходов от начала и до конца! Какие самые счастливые неожиданности, обильно исходящие из самой логики развития!»

Мрачноватый Михаил Иванович не спешил с ответными восторгами. Глинка не слыл «человеком эпохи Возрождения», не служил нескольким богам, да и жизнелюбием не отличался. По духу он был схимником, затворником искусства в ещё большей степени, чем Лист. В обществе держался неловко, чурался бытовых забот, никогда не держал при себе денег и документов. Глинка раз и навсегда погрузился во вселенную музыки – а в быту, по собственному признанию, был изнеженным как мимоза. Постоянные болезни сделали его мнительным, неуживчивым, колючим – и о собратьях по искусству он отзывался, отвергнув лицеприятный этикет. Шумная популярность Листа казалась ему помехой настоящему искусству. Сам Глинка никогда бы не согласился на такую насыщенную гастрольную жизнь, ему и театральное закулисье, и салоны быстро наскучили.

Из всех композиторов Глинка признавал только троих: Глюка, Шопена и… себя. Блестящих и знаменитых пианистов на дух не переносил, говоря: «Звучно играют, да не благо-звучно». В его знакомстве с Листом были приятные часы. Была незабываемая ночь, проведённая в трактире, когда Глинка угощал Листа цыганским пением и русской водкой. «Дикий концерт» цыганского хора потряс Листа – он напишет фортепьянное «Воспоминание о России» по впечатлениям той ночи.

Ненадолго Глинка подпал под очарование музыки Листа, но очень скоро перестал говорить о венгерском волшебнике. Тех, кто спрашивал про Листа, Глинка отсылал к своему другу Калмыкову, который и озвучивал мнение автора «Жизни за царя», весьма ядовитое: «Лицом худ, волосом длинен и белокур. В одной руке жупел, в другой – колья. Сел, взыграл: зала потряслася, и многие беременные женщины повыкидывали…».

Строгий пан

В Варшаве перед концертом Листа его импресарио объявил публике, что в зале будет гореть пятьсот свечей. Сидевший на галерке недоверчивый провинциал не поленился пересчитать все зажженные свечи и, недосчитавшись, счел себя обманутым. Ему было не до музыки, он долго сидел, пыхтел и копил про себя обиду, но, не выдержав, встал и возмущенно крикнул:

– Как не стыдно! Панове, нас гнусно обманывают! В зале только четыреста девяносто восемь свечей, а не пятьсот…

Не понимая, что происходит, Лист прервал концерт. Но тут на сцену вышел импресарио:

– А считал ли пан свечи на фортепиано? – гневно спросил он.

– Нет, – смутился провинциал. – Ну, тогда простите… Ладно, играйте дальше, господин Лист…

Русские стихи для Ференца Листа

В XIX веке в петербургских и московских гостиных блистали две поэтессы – Евдокия Ростопчина и Каролина Павлова. Обе сочли за честь знакомство с Листом. Композитор встречал их во время путешествий по России, в обеих столицах империи. О шумном успехе Листа в салоне Ростопчиной мы уже вспоминали. Во время московских гастролей Лист побывал и в салоне Павловых, на Рождественке, на традиционном «четверге».

Каролина Карловна Павлова, урождённая Яниш, была немкой по происхождению, но русской по самоопределению. Собственно, её отец – профессор московской Медико-хирургической академии – был уже изрядно обрусевшим немцем. Она оставила след и в русской, и в немецкой литературе: писала стихи и по-русски, и по-немецки, и по-французски, переводила на немецкий Пушкина, Баратынского, А. К. Толстого. Алексей Константинович Толстой, не раз встречавшийся с Листом, был искренним поклонником талантов Каролины Павловой. Толстой с гордостью преподнёс Листу книгу своих стихотворений на немецком языке, в переводе Каролины Павловой. Ещё раньше, в 1839 году, в Париже вышел сборник «Прелюдии», в котором Каролина Павлова представила переводы на французский язык собственных русских стихов, а также переводы стихотворений Пушкина, Жуковского и немецких поэтов. Листу особенно понравилось одно из стихотворений Павловой – Les pleurs des femmes, «Слёзы женщин», «Женские слёзы»:

В 1843-м Лист прочитал по-французски это прелестное стихотворение своей московской знакомой – и несколько раз перечитал. Сам композитор женских слёз не выносил, не любил душераздирающих сцен. Когда из-за него буквально вцепились друг дружке в волосы Жорж Санд и графиня Мари Д`Агу, он убежал подальше, чтобы не видеть и не слышать женских слёз и криков. Но романс о слезах получился превосходный. Для впечатлительного Листа было важно, что русскую поэтессу звали Каролиной – так же, как любимую женщину, грёзу композитора, Каролину Витгенштейн, которая тоже была русской подданной.

Лист написал несколько романсов на стихи русских поэтов. Так, «Молитва» Лермонтова была созвучна размышлениям пожилого композитора, ставшего аббатом, о душе, о Боге – она и по-немецки, в переводе Ф. Боденштедта – «Gebet» – звучит торжественно и проникновенно:

Лермонтов написал эти строки совсем молодым человеком, а к Листу глубокое религиозное чувство пришло вместе с сединой. Как важна была для него поздняя встреча с Лермонтовым… Эту песню не пели в салонах так часто и воодушевлённо, как «Слёзы женщин». Она сопутствовала одиночеству композитора.

Письма в Россию

Аббат Лист вёл куда более тихий образ жизни, чем молодой музыкант, покоритель салонов Европы. Свои передвижения по миру он ограничивал привычными городами – Будапештом и Римом. Продолжал пропагандировать русскую музыку, которую ему исправно присылали. Не раз гости из России приглашали его снова посетить большую и не столь отдалённую от Венгрии северную страну. Незадолго до смерти Лист как будто принял твёрдое решение ехать в Россию, но не успел… Россия с гордостью читала опубликованное Стасовым письмо Листа Балакиреву – перечтём его и мы:

«Когда мои юные ученики желают сделать мне удовольствие, они играют мне те или другие сочинения ваши и ваших доблестных друзей. В этой храброй русской музыкальной фаланге я от всего сердца приветствую крупных мастеров, одарённых редкой жизненной энергией. Они нисколько не страдают анемией идей – очень распространённой в разных странах болезнью. Их заслуги будут всё больше и больше признаваемы».

«Музыкальная фаланга» – это, конечно, «Могучая кучка», идейным лидером которой был в те годы именно Милий Алексеевич Балакирев. Лист любил и пропагандировал русскую музыку, чувствовал её новаторскую смелость, напевность и драматизм. Его русские корреспонденты и визитёры не оставались в долгу. Стасов много и восторженно писал о Листе – «Лист в России», «Письма великого человека», «Новая биография Листа». Балакирев дирижировал симфоническим оркестром на вечерах Императорского русского музыкального общества, а из зарубежных композиторов на таких вечерах чаще всего исполняли именно Листа.

Пётр Ильич Чайковский относился к наследию Листа холодновато. Но полюбил интерпретации религиозной темы, к которым пришёл Лист под старость лет. Лист «старается объективно выразить звуками поэтически трогательную идею христианского смирения», – писал Чайковский.

Довелось Петру Ильичу и лично познакомиться с Листом. Они познакомились летом 1876 года, в Баварии. В городе Байрейте проходил первый вагнеровский музыкальный фестиваль. В театре, специально построенном для постановок Вагнера, за четыре вечера прошла премьера оперной тетралогии «Кольцо нибелунга». Вагнера в Байрейте приветствовали выдающиеся современники, в том числе – Лист и Чайковский. В Байрейте они познакомились, обменялись комплиментами. Чайковский записывал свои впечатления от фестиваля для русской прессы. В репортаже нашлось местечко и для Ференца Листа. Состоялось и пересечение творческих интересов: Чайковский сделал инструментовку баллады Листа «Жил в Фуле король», а Лист создал для фортепиано парафразу на тему полонеза из оперы Чайковского «Евгений Онегин». Эта обработка вошла в репертуар лучших пианистов Европы. В 1881 году, в Риме, они встретились во второй раз – на концерте в честь семидесятилетия Листа. Незадолго до смерти Лист пришлёт Чайковскому свой портрет с дружеской запиской. Русских собратьев по искусству Лист привечал щедро и искренне.

Поклонник Рубинштейна

В Вене к русскому композитору и исполнителю Антону Рубинштейну пришла молодая дама и попросила дать ей автограф. Вместо автографа Рубинштейн подарил ей свою визитную карточку. Сразу от Рубинштейна собирательница автографов отправилась к Листу. Увидев у нее в руках визитную карточку Рубинштейна, Лист взял её и рядом с именем Антон Рубинштейн приписал: «и его поклонник Лист».

Как Рихтер Листа изобразил

Подобно Листу, Святослав Теофилович Рихтер родился в небольшом, многоязыком восточноевропейском городке – в Житомире. И у Листа, и у Рихтера отцы играли на органе и сочиняли музыку. Породнила пианистов и мировая слава.

О регалиях Рихтера можно говорить бесконечно. Сталинская, Ленинская, Государственная премия, Звезда Героя, а в 1960-м, после триумфальных гастролей по США, первым из советских музыкантов он получил премию «Грэмми». Молодой Рихтер рассказывал в огоньковском интервью: «Сейчас я работаю над этюдами Листа… Это один из наиболее трудных “барьеров” для пианиста-виртуоза. Очень труден он и для меня. Но будут ли мои слушатели удовлетворены, если я только “блесну” легкостью и свободой исполнения этих этюдов? Для чего же добиваться этой легкости, этой свободы, как не для того, чтобы выразить… мысли, заключенные в каждом произведении?». Был у Рихтера и актёрский талант, он играл в любительских спектаклях. Разве мог он ответить отказом на предложение Григория Александрова – сыграть роль Листа в новом цветном кинофильме «Композитор Глинка»? Рядом с Любовью Орловой, которая играла сестру композитора. И получился самый яркий эпизод фильма. Рихтер с локонами «под Листа» был великолепен. Полётно исполнил «Марш Черномора», нервно поклонился, приветил Глинку. «Браво, Рихтер!» – кричали в Москве и в Эдинбурге, оценивая не только талант пианиста, но и силу перевоплощения. И сегодня, стоит поставить диск с тем фильмом – и мы можем увидеть почти настоящего маэстро Листа.

Много лет спустя вечно недовольный собой Рихтер говаривал: «Не люблю смотреть фильмы о музыкантах. Лица играющих музыкантов меня раздражают, а своё – тем более». А мы счастливы, что именно Рихтер изобразил Листа – навсегда.

Любимая музыка президента России

Композитор Эндрю Ллойд Уэббер – да-да, тот самый автор «Призрака оперы» и других шлягерных мюзиклов – спросил однажды Владимира Владимировича Путина: «Каковы ваши первые воспоминания, связанные с музыкой?». Ответ получился подробный, президент рассказал о музыкальных вкусах и с неожиданной горячностью объяснился в любви к венгерскому композитору:

– Вообще, наверное, любому человеку непросто вспомнить свои первые впечатления от чего бы то ни было. Ну, наверное, это, прежде всего, то, что когда-то мне пела мама. Это что-то вроде успокоительно-колыбельных песен, это было связано, конечно, с русским фольклором. Потом, уже в школе, а точнее, наверное, ещё позднее, в университете было стремление познакомиться с музыкальной литературой пошире – это была уже и русская классика, и европейская. Из русской классики это, конечно, Чайковский, прежде всего. Ну, а из европейской – это немецкие композиторы, или австрийские: Моцарт, Шуберт… Или венгерские – Лист! В обработке Листа вообще очень много красивых произведений. Маленьких, но очень красивых.