Он умер октябрьским вечером 1995 года в восьмидесятидвухлетнем возрасте. Последние годы были ужасны: мучили не только нудная жизнь, плохие слух и зрение и медленно убивающая старость, чуть-чуть скрашенная молодой женой.

Приводила в ярость и угнетала шумиха, поднятая вновь вокруг его имени. Тогда, в 1951 году, когда он уволился с государственной службы, бросил, к чертовой матери, старую добрую Англию и уехал, казалось, что с прошлым покончено и оно уже не вернется.

Увы, не тут-то было!

Сначала его имя пережевывал Питер Райт, помощник начальника английской контрразведки, посмевший нарушить все каноны службы и выпустить в конце восьмидесятых свои сенсационные материалы. Правда, мадам Тэтчер запретила их в Англии, устроила шумный процесс, и нарушителю спокойствия пришлось доживать свои дни в далекой Австралии, но что проку?

Вновь на него накинулись журналисты, вновь забросали одними и теми же вопросами: был ли он пятым в великолепной «кембриджской пятерке»? Кто вербовал его, Филби или Блант? Или сами русские? Какая там, к черту, «пятерка»! Из одного Кембриджа вышло не меньше дюжины русских агентов, не говоря об Оксфорде, правда, история об этом умалчивает. И слава богу.

После Райта в начале девяностых его дело закрутил сбежавший на Запад сотрудник КГБ Гордиевский: в Москве времени зря не терял, решил солидно обеспечить себе будущее, покопался в архивах и потом все это выплеснул на страницы книги.

И снова закрутилась карусель: кто же пятый?

В Прованс, как мухи, слетелись журналисты, одна сволочь устроила ему засаду, выскочила из-за угла с кинокамерой и прямо спросила: вы были пятым? Конечно, он говорил, что все это нонсенс, злой вымысел, клевета.

Так он и стоит в кадре, худой, со злым, вытянутым лицом, стоит и говорит: никаких комментариев, ничего не было, с русскими я не работал!

В таких случаях подают в суд за клевету, но как он мог это сделать, если английская контрразведка прекрасно знала, что он был одним из самых эффективных советских агентов. Пусть пятым, если это нравится глупой публике, которая заглатывает все, что сует ей в пасть пресса.

А тут еще с этой дурацкой горбачевской гласностью потянулись, словно поганки, воспоминания старых чекистов, и опять его имя, хотя без лишних подробностей…

Сам сел за мемуары, но шли они туго, думал о смерти, вдруг стала раздражать Франция, в которой он прожил многие годы, вспомнил, что его соратник по «пятерке», тоже, между прочим, шотландец, Дональд Маклин повелел отвезти свой прах из Москвы в суровый Альбион. Живого его мигом арестовали бы и засадили до конца дней в каталажку, а прах… праху мстят только в России.

Джон Кэрнкросс был шотландцем и гордился этим — только неучи смешивают в одну кучу шотландцев с англичанами.

В Шотландии своя культура, свой виски, своя тягучая волынка, свои клетчатые юбки, свои вересковые поля, свои танцы, и только шотландцы умеют по-настоящему бить в тимпаны! Между прочим, имеется и своя партия, которая стоит за выход из империалистической Англии. В Шотландии все есть.

Он родился в 1913 году в Глазго, в скромной семье рабочего, однако путь отца его не прельщал. Был одарен, как и его старший брат, прекрасный экономист, который впоследствии возглавил государственную экономическую службу, а затем стал президентом университета в Глазго.

Джон схватывал все на лету, совсем юным победил на конкурсе и поступил в академию Хамильтона близ Глазго, а в семнадцать лет уже изучал в университете в Глазго французский, немецкий, политэкономию. К языкам он был счастливо предрасположен и в 1933–1934 годах закрепил французский в Сорбонне, там он за один год получил диплом, на который обычно убивают года три. Затем он поступил в Тринити — колледж Кембриджского университета, где все и началось…

Впереди были блестящая научная карьера, профессорская мантия и квадратная шапочка, признание восхищенных читателей и слушателей.

Так он, наверное, и хотел, но не позволило горячее шотландское сердце.

В Глазго, где он вырос, царила бедность, которая и не снилась в те годы Лондону, мировой экономический кризис больно ударил по Англии, социальные отношения в стране обострялись, в Германии поднял голову фашизм, готовый сожрать всю Европу. Коммунистические идеи легли на сердце юноше, они захлестнули его, и он вступил в компартию. Казалось, что никто, кроме коммунистов и великого, хотя и загадочного, первого в мире пролетарского государства, не может положить конец социальной несправедливости в стране и отсечь голову носителям «нового мирового порядка».

Курс французской литературы в Кембридже Кэрнкроссу читал Энтони Блант, тот самый Блант, который был одним из деятельных агентов «пятерки», служил в английской контрразведке и других важных отсеках истеблишмента и в конце концов стал куратором королевской галереи и интеллектуальным фаворитом при дворе Ее Величества.

«Характеризуя свою работу с 1937 года до начала войны, скажу, что я почти ничего не делал, — докладывал Блант в агентурном донесении в Москву в 1943 году. — Я только начал работать и старался решить трудную задачу: создать впечатление, что я не разделяю левые взгляды, стараясь, с другой стороны, поддерживать тесный контакт с левонастроенными студентами, среди которых могли быть таланты, представляющие для нас интерес. Как вы знаете, я завербовал следующих товарищей: М. С. и Л. Л. Меня также просили установить контакт с К. (Кэрнкросс), и я это сделал для Б. (Берджесс)».

Вот тебе и «ничего не делал»! Дай бог каждому разведчику такое «ничего»!

В «пятерке» все считали себя не «советскими агентами», а коммунистами и коминтерновцами, к конспирации относились не особенно прилежно (не шпионы же!) и откровенно обменивались информацией о том, кто и что делал для советской разведки, выглядевшей как отдел Коминтерна.

Блант передал Кэрнкросса на связь другому «пятерочнику», Гаю Берджессу, затем в его разработку включился советский нелегал Арнольд Дейч, кадровый сотрудник разведки, который его и завербовал, присвоив импозантную кличку Мольер.

Кстати, на счету у тихого, интеллигентного чешского еврея доктора Дейча, погибшего в 1942 году от рук эсэсовцев, столько ценнейших вербовок (в одной Англии штук двадцать), что до него не дотянуться всем генералам советской разведки, вместе взятым.

А что мы знаем о нем? Лишь мемориальная доска на доме в Вене, где он жил, на ней написано о его вкладе в сопротивление нацизму и освобождение Австрии.

В вербовке Кэрнкросса немалую роль сыграл и коммунист Клугман — в те годы все компартии считали своим пролетарским долгом работать на советскую разведку.

Следуя правилам конспирации, в 1936 году, уже оканчивая Кембридж, Кэрнкросс порвал с коммунистической партией, стал усиленно демонстрировать свои патриотические взгляды и с блеском сдал вступительные экзамены в Форин офис, набрав больше всего очков из всех претендентов. Таким образом советская разведка получила еще одного агента в английском внешнеполитическом ведомстве.

Правда, Кэрнкроссу не удалось укрепиться на одном месте, до 1938 года он менял должности в американском, западном и центральном отделах МИДа.

По характеру, в отличие от других агентов «пятерки», он не был душой общества и с трудом устанавливал контакты. Наверное, прав сэр Джон Колвилл, личный секретарь Черчилля, считавший его «очень умным, хотя иногда и невнятным занудой».

Впрочем, «зануда» прекрасно вытаскивал из сейфов и передавал советским кураторам секретнейшие документы, он даже приносил их слишком много, что создавало неудобства в транспортировке.

В 1938 году по инициативе Центра Кэрнкросс перешел в «непокрытое» советской разведкой казначейство, где секретов не меньше, чем в Форин офисе.

С 1938 до конца 1940 года «великолепная пятерка», включая Кэрнкросса, бездействовала: остались без связи, ибо их кураторы — сотрудники НКВД — были отозваны в Москву, где многих расстреляли.

В 1940 году Кэрнкросс стал личным секретарем члена правительства лорда Хэнки, который получал все секретнейшие документы кабинета и ведущих министерств. Кэрнкросс, как говорят, «приволакивал тонны»!

Хэнки также курировал научный совещательный комитет, состоявший из видных английских ученых и координировавший военные проекты в науке, оттуда шла ценная научно-техническая информация.

Любопытно, что, когда в июне 1941 года военный кабинет Черчилля ограничил поток дипломатических телеграмм в офис Хэнки, последний и Кэрнкросс лично пожаловались в Форин офис, и ограничение было снято.

Что говорить: информация прямо из военного кабинета с использованием уже перехватываемых тогда англичанами немецких шифротелеграмм ясно указывала на подготовку гитлеровской агрессии против СССР.

Понятно, что «отец народов» не верил предупреждениям злейшего врага советской власти Черчилля, однако ослепленный разум не внял и сообщениям его собственных агентов. На подобных сообщениях частенько Сталин накладывал резолюцию: «Английская провокация. Проверьте!»

Таинственная высадка Гесса в Англии с явным намерением заключить сепаратный мир (англичане до сих пор не раскрыли все документы, связанные с этим делом) подогревала его подозрительность.

С лордом Хэнки Кэрнкросс работал до отставки министра в марте 1942 года, отдачей от него в советской разведке были довольны.

Отметим, что во время войны, в результате оккупации немцами многих стран, разгрома резидентур и усиленного поиска с помощью локаторов законспирированных радиоточек, проблема связи с агентурой вышла на первое место, и тут Лондон с мощной агентурой и надежной посольской связью стал главным поставщиком информации, в том числе и о планируемой работе над атомной бомбой.

Фортуна благоприятствовала Кэрнкроссу, и ему удалось поступить в самое сердце государственной машины — шифровальную службу Великобритании, расположенную в Блетчли-парк и известную своими деяниями по «раскалыванию» чужих шифров. Хотя Кэрнкросс работал там только год и анализировал перехваченные шифровки люфтваффе, его пребывание совпало с наступлением Красной Армии. Сам он считал то время своим звездным часом. Документы он привозил из Блетчли-парк в Лондон в выходные дни на подержанном автомобиле, купленном на деньги резидентуры.

Накануне битвы у Курской дуги Кэрнкросс передал дислокацию семнадцати немецких аэродромов, которые и были внезапно разбомблены нашей авиацией. 500 вражеских самолетов сгорели на земле, невозможно подсчитать, но, наверное, многие красноармейцы обязаны жизнью смелому шотландцу.

Характер у него был трудный, нигде он подолгу не задерживался. Правда, «уходили» его как-то исключительно благоприятно, как будто в кадрах сидели советские разведчики: после шифровальной службы он поступил на работу в английскую разведку — Сикрет интеллидженс сервис, где и трудился до конца войны.

Его шеф Дэвид Футман находил своего подчиненного «странным и сварливым», и, видимо, в этом есть доля истины: в разведке он долго не продержался и вернулся в казначейство, где работал в отделах, связанных с министерством обороны. Был посвящен во все тайны создания и финансирования НАТО — казначейство питает все артерии страны, и потому советская разведка не жалела об уходе Кэрнкросса из СИС, тем более что там эффективно работал Ким Филби.

Зануда с тяжелым характером карьеры большой не сделал, зато исправно, раз в месяц, снабжал резидентуру секретными документами.

Когда Сталину в 1945 году доложили о вкладе Кэрнкросса в общее дело, особенно во время войны, вождь повелел выдавать ему пожизненно ежегодное содержание в размере тысячи фунтов — по нынешним временам это около 30–40 тысяч долларов, совсем не густо для агента такого калибра, впрочем, советская разведка деньги на ветер никогда не швыряла.

Однако Кэрнкросс от денег отказался — вообще все «пятерочники» щепетильно относились к материальной помощи, они работали во имя Идеи, а деньги брали обычно лишь на оперативные расходы.

Беда грянула внезапно.

Большинство крупных стран постоянно ведут радиоперехват, фиксируют шифротелеграммы, а затем пытаются расколоть шифры и проникнуть в секреты.

В конце войны в лапы союзников попали кодовые книги Красной Армии, захваченные финнами, они высветили подходы к дешифровке наших Телеграмм. К этому следует добавить сведения о советских агентах, переданные в общей форме, без указания фамилий западной агентурой и перебежчиками.

Наши шифровальные службы работали в то время с огромной нагрузкой, и сотрудники не всегда выполняли общепринятые правила шифрования. Так, было несколько случаев, когда для зашифровки использовалась одна и та же страница шифровального блокнота, что совершенно недопустимо.

Таким образом, западные спецслужбы получили ключ к дешифрованию телеграмм НКВД (все они, естественно, были записаны из эфира на пленку) и начали эту работу сразу же после войны, назвав операцию «Венона». Однако в самих телеграммах они натыкались только на клички, не раскрывавшие личности и положения агентов, потребовались годы, чтобы дешифровать и систематизировать все полученные материалы и попытаться очертить круг лиц, имевших доступ к этой секретной информации.

Только к 1951 году удалось выйти на активного участника «пятерки», высокопоставленного английского дипломата Дональда Маклина.

К счастью, Ким Филби был в курсе событий и предупредил и Центр, и своих сообщников.

В срочном порядке Маклин и Берджесс бежали из Англии в Советский Союз. Энтони Блант бросился на квартиру Берджесса, заваленную разными бумагами, и постарался вытащить оттуда все, что могло скомпрометировать и его, и остальных агентов. Увы, Блант не обнаружил в этом хаосе материалов, накопленных далеким от аккуратности Берджессом, — записей бесед в Уайтхолле, сделанных еще до войны рукой Кэрнкросса, зато их нашла британская контрразведка.

Интенсивное наружное наблюдение за Кэрнкроссом оказалось безрезультатным: хотя, по заключению контрразведки, он и выходил на явки, контактов с советскими разведчиками не засекли. На самом деле, как показывают досье КГБ, контакты имели место, когда агент уходил из-под опеки англичан. Так что Центр был в курсе всех дел.

Начались интенсивные допросы, однако Кэрнкросс выбрал правильную линию: советским шпионом не был, записи действительно передавал Берджессу, но откуда ему было знать, что тот связан с русскими? Кэрнкросса уволили без всякой пенсии, он выехал в США, а затем в Рим, где работал в продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН.

Бегство Маклина и Берджесса, фактическое разоблачение Филби покрыли позором СИС, с прославленной службой уже опасались работать американцы, считая, что там все насквозь проедено советскими «кротами».

Однако у спецслужб не оказалось достаточных материалов, чтобы передать дела на участников «пятерки» в суд, кроме того, они совершенно не были заинтересованы в публичной стирке собственного белья. Мудрые англичане решили не раздувать дело, но активно продолжали собирать компру не только на «пятерку», но и на многих других подозрительных английских деятелей, включая шефа самой контрразведки сэра Роджера Холлиса.

В 1963 году, после ухода на Запад предателя из КГБ, в СССР бежал так и ни в чем не признавшийся Филби. Тут даже тем, кто сомневался в работе Филби на враждебную разведку, стало все ясно.

В спецслужбах это бегство вызвало бурю: разве не наглость, что все пташки, совершившие невиданные в Англии преступления, упархивают из-под носа? Черт возьми, если уж их нельзя привлечь к суду, то ведь можно кое-что выжать на допросах!

В 1964 году британская контрразведка взяла в оборот Энтони Бланта и обещала не затевать никаких судебных преследований, если он признается и назовет имена известных ему советских агентов. Блант назвал Кэрнкросса и Кинга, который уже умер, за это признание он сохранил свою высокую должность при королевском дворе.

В Рим на встречу с Кэрнкроссом срочно вылетел видный контрразведчик Артур Мартин, который тоже обещал гарантии неприкосновенности в случае признания. Кэрнкросс на этот раз не стал отрицать своей роли, однако подчеркивал, что делал это ради общих антифашистских целей во время войны.

С Блантом и Кэрнкроссом контрразведке давно все было ясно, допросы были подчинены более важной цели: найти так и не раскрытых «кротов» в истеблишменте.

Кэрнкроссу предложили встретиться с уже престарелым коммунистом Клугманом, который был одним из его вербовщиков и сыграл важнейшую роль в создании советской агентурной сети в Англии. Контрразведка хотела через Кэрнкросса выйти на Клугмана и выудить у него новые имена, однако последний отказался от рандеву с представителями спецслужб.

Затем следы ценного агента теряются, газеты о нем не пишут, спецслужбы не видят резона в дальнейших допросах, контакты с КГБ порваны еще в 1951 году, он тихо трудится на ниве ООН, радуясь, что вышел невредимым из всей этой катавасии.

Жил замкнуто, много читал, скучал в Провансе по Англии, туда и переехал умирать.

О чем он думал в последние годы? Сожалел ли о прошлом? Радовался ли нашей бурной перестройке? Или ненавидел ее? Надеялся, что когда-нибудь наступит тот сверкающий счастьем коммунизм, которому он посвятил свои юные годы? Сетовал ли, что от него все отреклись, что его все бросили? Или жил себе спокойно с молодой женой, попивая шотландский виски, плюнув на все шпионские передряги, ибо жизнь одна, и в восемьдесят с лишним лет это чувствуют острее, чем в молодости.

Об этом мы уже никогда не узнаем.