Захар подошел к столу.

— Времени нет по-путному поговорить, — начал он. Подсел. Подмазал: — Он вроде бы и командир, а ты с ним за разного.

— Куда он без меня? Только орать, что Россию спасает, а как до дела, так Шатунов. Мне-то что! Хоть большевики, хоть царь, хоть какой лихорад… Давно пятистенку поставил?

— В прошлом годе.

— И на отрубе дом по-зимнему?

— Только-только вздохнул, зажил по-людски, всем поперек дороги встал.

— Кому всем?

— Комиссару этому. Такие сопляки жить будут учить, конец света наступит.

— Поддобрил тебе Столыпин с отрубом.

— Хоть и хают Столыпина, а я его хвалю. Сколь бросовой земли разделали.

— Я и говорю: поддобрил, — Шатунов все мял и мял папиросу. — Дай-ка огоньку.

Захар пошел к печке, загремел заслонкой, полез кочергой в груду золы, нагребенную с пода в угол. Продолжал из-за занавески:

— Да-а. Прижал этот сопляк, ладно, думаю. Он — власть. Вдруг свой мужик на меня хуже чужого. Я говорю, Прон-то свой ведь. — Захар поддел красный снизу уголь на совок, вышел.

— А из-за чего комиссар-то прижал?

— Из-за дому.

— Из-за этого?

— Поломал бы сам хребтину, да потом бы отобрали, небось взвыл бы.

— А чего Прон?

Захар раздувал уголек.

— Прон? Я, говорю ему, чужих жен с ума не сводил. — Уголек легонько дымился, потрескивал, тускнел. — Самовар, что ль, поставить? Липового сколько-то накачал. Мал взяток, да на улазе[1] мед едят.

Шатунов, щурясь, прикурил. Папироса разгорелась, уголек потух.

— Что он, с твоей бабой спал?

— С моей нет, с твоей, врать не хочу, не знаю, — проронил Захар, собирая мясо с тарелок и сбрасывая обратно в чугунок.

Шатунов ткнул папиросой в стол. Искры разбрызгались по столу, упали на пол.

— Ты поговоришь у меня!

Захар подскочил, притопнул искры на половике.

— А кто твою Анну вез последний раз, перед тем как она тронулась, кто?

— Та-а-к, — Шатунов пощелкал крышкой портсигара. — Ноги выдерну, не боишься?

Захар выдержал его взгляд.

— Ноги ты мне не выдернешь. В доме принимаю, коней вам отдаю, овса, разве это не в зачет? А жену твою поил, кормил, как чувствовал, что ты живой. Она без тебя потачки не давала, ее вины нет. А тебе доверился по-божески, не от лампады прикуриваешь.

Хозяин избы посмотрел в окно. Степачев и братья все еще разговаривали.

— Степачев был и нет, а ты наш, вятский, мне именно своему лучше хорошее сделать.

— У тебя жила Анна?

— У меня. Не в горнице, конечно, но и не на мосту.

— В бане.

— Все, глядишь, в тепле спала. Не на охвостьях. Да в дом помести, сплетен не оберешься.

— Дом мой кто раскатал?

Захар, давно ждавший этот вопрос, ответил:

— Опекунский совет.

Шатунов снял ремень, свернул его тугим кольцом, положил на лавку. Ремень, как живой, дрогнул, расслабился.

— Куда увезли? — Шатунов достал новую папироску.

«Сказал Яков или не сказал? Сказал или нет? Вынеси, господи!»

— Кто их знает.

— Анна где?

— У Якова.

— Председатель, значит, добирался до моего дома?

Захар из последних сил напрягся и равнодушно ответил:

— Как не добирался. Говорил: дом дезертира надо с молотка пустить. В пользу новой власти. И Прон с Яшкой ему поддакивали.