Встранный теплый день, когда все меняется, Королева находится в Куинсе и размышляет о стохастических процессах трехчленной модели дерева. Королева, которую на самом деле зовут Падмини Пракаш, не хочет работать над своим проектом вычислительного анализа, поэтому она вспоминает обсуждение работ Лавкрафта, которое прочитала в «Тумблере», и в момент рождения города смотрит в окно. Обсуждение было не столько интересным, сколько забавным: любители науки спорили с любителями фэнтези о смешных представлениях автора о том, что неевклидова геометрия может нести в себе зло. Завершалось обсуждение выводом, что Лавкрафт, скорее всего, просто боялся математики. Вид из окна Падмини тоже не особенно примечателен. Она смотрит на бесчисленные кварталы Куинса, церкви и рекламные щиты, за которыми маячат вполне евклидовы шпили Манхэттена. День яркий и солнечный, июньский; уже одиннадцать пятьдесят три утра, и, как говорят американцы, часики тикают, поэтому Падмини с тяжелым вздохом возвращается к работе.

Она ненавидит финансовую инженерию и, конечно же, учится в магистратуре именно по этой специальности. Она бы предпочла чистую математику, где можно изящно применять теории ради более благородной (или, по крайней мере, абстрактной) цели – для понимания различных процессов, мышления и самой Вселенной. Но в наши дни получить работу в математике гораздо труднее, чем в финансах, особенно учитывая то, что лотерея с визой H-1B становится все более безвыигрышной, а гестапо из Иммиграционной и таможенной полиции США так и ждет, чтобы под любым предлогом ворваться к ней домой. Так что приходится вертеться.

Затем что-то – может быть, интуиция – побуждает Падмини снова поднять глаза. Она вглядывается вдаль, смотрит на очертания Манхэттена – и в тот же самый миг гигантское щупальце поднимается из Ист-Ривер и крушит Вильямсбургский мост.

Поначалу Падмини даже не знает, который это мост. Она не отличает один от другого. Однако щупальце, по всей видимости, довольно огромно, раз она вообще поняла, что это щупальце. «Оно ненастоящее», – тут же думает Падмини с презрением, свойственным любому истинному ньюйоркцу. Всего за два дня до этого весь ее квартал заполнили большие съемочные трейлеры. В наше время это происходит постоянно, поскольку киношникам вечно хочется, чтобы многонациональный, полный рабочего класса Нью-Йорк стал фоном для их комедийных драм о белых из правящего класса. Поэтому они едут в Куинс, ведь в Восточном Нью-Йорке, по их мнению, все еще слишком много черных, а у Бронкса «своеобразная репутация». Щупальце, огромное и полупрозрачное, возвышается над прибрежными домами Лонг-Айленд-Сити и мерцает, как плохо подключенный монитор – или как дешевые спецэффекты. Естественно, Падмини решает, что это какая-то постановка. «Звонил две тысячи двенадцатый год, просит вернуть голограмму Тупака». Подумав об этом, Падмини хихикает, чрезвычайно довольная собственным остроумием. Умеет же Королева Математики шутить.

Однако щупальце выглядит страшно тяжелым. Падмини признает, что эту деталь мастера спецэффектов уловили правильно; тяжелые, объемные массы вытесняют больше воздуха, чем мелкие предметы, и столь большое трение должно заметно замедлять их движение. Щупальце движется чересчур быстро для тела в свободном падении, но это они, скорее всего, поправят в постобработке. Или обыграют, сказав, что щупальце просто невероятно сильное. Тогда зрители не скажут «не верю».

Когда щупальце ударяется о мост, тот изгибается в голографической тишине… но миг спустя ветер меняется и доносит звук рвущегося металла, трескающегося бетона, а также автомобильные гудки. Дом Падмини содрогается. И… теперь она слышит крики, искаженные расстоянием и эффектом Доплера, но ясно различимые. Находясь в Джексон-Хайтс, в нескольких милях от Вильямсбургского моста, Падмини слышит крики.

Затем сразу за этой звуковой волной поднимается волна… эмоций? Предвкушения? Страха и волнения. Что-то пошло неправильно… и в то же время правильно. Ее внезапно окружают напряжение и правильность, дрожью проходящие через деревья на заднем дворе и вибрирующие в фундаменте старого каркасного дома. Из трещин в стенах вылетают облачка пыли. Падмини вдыхает слабый запах плесени и крысиного помета – он отвратителен, но правилен.

Она встает из-за стола, движимая беспокойством. В тот же миг невдалеке по одному из надземных путей проезжает состав метро. Секунду Падмини мчится вместе с ним, становится поездом: быстрым, мощным, жаждущим, чтобы кто-нибудь нанес граффити на его гладкую, но скучную серебристую кожу, – а потом снова оказывается самой собой. Обыкновенной молодой магистранткой, уже миновавшей пик своей зрелости – двадцать пять лет, если верить модным журналам, – прислонившейся к окну чужой спальни и пытающейся понять, насколько изменился мир.

Внезапно у нее пересыхает во рту. Падмини инстинктивно чувствует что-то дурное, и на этот раз оно намного ближе, чем Ист-Ривер.

Рядом. Здесь. Голова Падмини резко поворачивается почти по собственной воле, будто кто-то схватил ее за хвостик и дернул, чтобы направить внимание девушки куда нужно. Вот оно, на заднем дворе. Не в мощеном, который примыкает к ее собственному дому и где растут лишь сорняки да стоит ржавая бочка от бывшей ямы для барбекю, принадлежащая соседу снизу. Нет, в соседнем дворе. В тех апартаментах на первом этаже живет миссис Юй, которая решила, что на заднем дворе просто необходим бассейн – видимо, потому что раньше она жила в Техасе, где бассейны были у всех. Бассейн небольшой, наземный и уже потрескавшийся после всего лишь двух нью-йоркских зим. Будучи в ширину чуть более восьми футов, он занимает почти весь двор. Тем не менее сейчас июнь, день жаркий, поэтому двое внуков миссис Юй вовсю плещутся в воде, хихикают и визжат, настолько громко, что почти-почти заглушают крики, доносящиеся с Вильямсбурга.

Неужели они не замечают, как вода внезапно меняет цвет, как ярко-синее пластиковое дно бассейна становится совсем другим? Серовато-белым. Не пластиковым, а сотканным из чего-то иного, более странного. Из чего-то… органического и шевелящегося, медленно вздымающегося и опадающего волнами, которые Падмини видит даже через рябь воды.

Нет. Они не замечают этого, потому что играют в Марко Поло, что-то кричат на смеси китайского и английского и дико брызгаются, чтобы убежать друг от друга. У одного закрыты глаза, другой не отрываясь смотрит на первого, и ни один пока не коснулся ногами дна. Мальчишки маленькие, но и бассейн тоже крошечный. Рано или поздно они встанут на дно.

Падмини, не успев даже подумать, бросается прочь от стола и несется через квартиру к двери. Если бы она хоть немного пораскинула мозгами, то решила бы, что ведет себя глупо. Если бы она послушала свое сознание, то оно сказало бы ей, что нет никаких оснований думать, будто прикосновение к серой массе на дне бассейна опасно. А если бы основания и были, то Падмини все равно не успеет вовремя добраться до первого этажа и до соседской входной двери. Не успеет она и быстро пробежать через дом миссис Юй – если одинокая пожилая дама вообще впустит ее, не пожелав предварительно поболтать полчаса о пустяках. Нет, ей никак не выскочить на задний двор прежде, чем мальчики коснутся дна бассейна. Если бы Падмини думала головой, то убедила бы себя, что ее внезапные предчувствия иррациональны. («Серьезно? – с презрением спросила бы она саму себя. – А дальше что, будешь бояться наступать на трещины в асфальте?»)

Но она знает – то, что происходит, реально. Ей было дано понимание механики всего происходящего, поэтому Падмини интуитивно осознает, что вода – это помощник Врага; не проход сам по себе, а своего рода смазка, облегчающая ему переход. Тварь в бассейне не убьет мальчиков, она сделает кое-что похуже – заберет их. Куда и для чего? Кто знает, но этого не должно случиться.

Поэтому Падмини в панике вылетает из квартиры на четвертом этаже и пробегает половину лестничного пролета вниз. Она даже не остановилась, чтобы схватить ключи. (Дверь за ее спиной остается широко распахнутой. Тетушка Айшвария испуганно окликает ее; малышка – двоюродная сестра Падмини – начинает плакать. Падмини даже не захлопывает за собой дверь.) Она кладет руку на перила и думает: «Сейчас, я должна оказаться там прямо сейчас…»

…и тогда же она представляет себе, как ускоряется, чтобы добраться до нужного места, – но не магически, а математически, сквозь стены и заборы на заднем дворе, через воздух и пространство. Перенос из пункта А в пункт Б должен занять

секунд, где

это поверхностная гравитация дуги гипоциклоиды…

И стоит ей подумать об этом, как голос в ее голове отвечает: «О, так вот чего ты хочешь. Ладно, это несложно».

Затем стены старого здания изгибаются вокруг нее, искривляются, и Падмини уже не бежит вниз по лестнице, а летит, несется по туннелю, как будто она – пуля, а весь мир стал стволом ружья…

Через миг она оказывается на заднем дворе миссис Юй, бежит по траве к краю бассейна, хватает первого мальчика и вытаскивает его за плечи. Он кричит, пинается и ударяет ее по лицу, сбивая на траву очки. Другой мальчик тоже кричит, зовет свою бабушку. Падмини кладет первого на траву – там он в безопасности, ведь под травой твердая, правильная почва. Но мальчик продолжает кричать и брыкаться, хватает ее за волосы, изо всех сил пытается помешать встать и побежать за своим братом. Весит он всего фунтов пятьдесят, но сначала он бьет ее по колену, а затем ударяет в живот.

– Да я же… – успевает выкрикнуть Падмини, но не заканчивает, потому что из бассейна доносится совершенно иной вопль, от которого они оба замирают.

Миссис Юй выскакивает на заднее крыльцо, размахивая бамбуковым ситечком. Она останавливается и пораженно смотрит на бассейн. Все смотрят на него.

В бассейне второй мальчик встал на серовато-белое дно – которое вблизи оказывается не просто серовато-белым, а пятнистым и отчасти покрытым шрамами, потому что это – кожа, а не пластик и не земля.

И теперь небольшие щупальца этой серости поднялись со дна бассейна и обвились вокруг ног мальчика.

Несколько секунд мальчик в ужасе смотрит вниз, а затем снова начинает кричать, бешено колотя руками по воде и поднимая тучу брызг. Он пытается выбраться, но серость крепко держит его за ноги. Прямо на глазах у Падмини серые усики движутся вверх, скользят по его плавкам, поднимаются к талии. Мальчик отчаянно пытается отпихнуть их руками, и они рывком подтягиваются, ловят одну руку и тянут ее вниз. Внезапно стопы мальчика исчезают. Они исчезают в ставшей аморфной серой субстанции, которая пузырится и поднимается, поглощает мальчишку, начиная с лодыжек, и затягивает его под воду…

Миссис Юй кричит и бежит к бассейну. Падмини запоздало выходит из оцепенения и тоже подбегает. Обе женщины хватают мальчика за вторую руку, которой он неистово размахивает. Серая масса пугающе сильна и утягивает его к себе. Падмини изо всех сил тянет, но она – грузная, истощенная работой магистрантка, а не Скала. Мальчик в ужасе, он смотрит на них снизу вверх, а щупальца серого вещества уже начинают обвивать его лицо. Падмини не может вынести этого зрелища. Она не хочет прикасаться к серой массе; каждая частичка ее естества противится этому, потому что понимает – субстанция опасна для нее. И все же Падмини не может позволить ей утащить этого ребенка, и она сделает все, что в ее силах, чтобы освободить его.

И вдруг она вспоминает о механике жидкостей.

Механика жидкостей прекрасна. Уравнения скачут и рябят, колышутся приливами и отливами. Падмини ничего не стоит просчитать в уме уравнение для скорости потока. Ничего не стоит изменить переменные, чтобы увеличить эту скорость рядом с кожей мальчика. Вода – это смазка, но если Падмини сможет представить себе смазку получше… проходящую между его кожей и серой субстанцией, более быструю и текучую, чем вода…

Бассейн превращается в ревущие потоки бурлящей воды. Падмини больше не видит под пеной усики, но продолжает остро ощущать их присутствие. Она и миссис Юй тянут, и даже первый мальчик подбегает, хватает миссис Юй сзади за талию и помогает тянуть.

– Нет! – непокорно кричит Падмини серому существу в промежутках между отчаянными глотками воздуха и тем временем думает:

И пусть f в формуле будет равно бесконечности, если именно такая сила нужна, чтобы вырвать ребенка из хватки отвратительной твари…

Получается. Щупальца соскальзывают, и мальчик вылетает из бассейна, словно его намазали маслом и выстрелили им из пушки. Падмини принимает на себя основной удар – и правильно, потому что у миссис Юй остеопороз. Мальчик опрокидывает Падмини назад. Она лежит на земле, обессилевшая, с маленьким плачущим ребенком, который свернулся калачиком у нее под боком, но все же она ликует. Да что там, она в восторге! Неизвестно, останется ли тварь в бассейне и сможет ли Падмини спасти кого-нибудь еще, если та выползет из воды и снова попытается их съесть. Это неважно. Кажется, впервые за много лет она сделала что-то не потому, что от нее этого ожидали, а потому, что она была избрана для этого и справилась, как никто другой.

– И не смей тащить сюда свою дебильную потустороннюю хрень, – выдыхает она, широко улыбаясь и даже не слыша себя.

Эти слова будто приводят в действие бомбу. Падмини что-то чувствует – волну силы, поднимающуюся изнутри; покалывание, исходящее от ее ног, макушки и ягодиц, где те приминают траву. Падмини садится. Она даже видит эту волну, как энергия ползет по траве, накрывает дом миссис Юй… и старый бассейн. Когда сила проходит по нему, из-под воды доносится шипение. Вода в бассейне вспучивается; мальчик на руках у Падмини съеживается и в ужасе всхлипывает. Но Падмини знает, что теперь все хорошо. Она с трудом поднимается на ноги (мальчик-то тяжелый), хотя и так уже знает, что увидит. Дно бассейна миссис Юй снова стало бледно-голубым и пластиковым. Портал в иной мир, где бассейны делаются из пожирающей детей кожи, исчез.

Так что Падмини обнимает плачущего ребенка, закрывает глаза и мысленно клянется как можно скорее положить на свой крошечный, почти забытый столик пуджи[18] какое-нибудь подношение. В пакете с фруктами, которые она купила на прошлой неделе, уже завелись мухи, и, скорее всего, они заплесневели, так что вместо них она пожертвует благовония, причем самые хорошие.

И совсем скоро после всего этого появляются два очень странных незнакомца.

* * *

– Хорошо, что мы первым делом пришли сюда. – Мэнни стоит на заднем дворе, у бассейна, который чуть было не поглотил Куинс. Теперь бассейн снова стал обычным, но в ином мире весь пустой сумеречный задний двор (в странном Нью-Йорке, похоже, никогда не становится совершенно темно или светло) покрыт гигантскими сияющими параллельными бороздами. Их оставило нечто, царапавшее это место своими когтями и чуть не продравшее его. Раны уже зажили, но они еще свежи. Мэнни ощущает, как они болят. Что хуже, в воздухе витают запахи странных океанских альдегидов и где-то – не в Странном Нью-Йорке, но где-то ужасно близко к нему – он слышит слабый, протяжный, раздраженный рев огромной нечеловеческой твари, почти прорвавшейся в этот мир.

В обычном мире он слышит голос миссис Юй, доносящийся из окна; она все еще ласково разговаривает со своими внуками, пытаясь успокоить их домашней стряпней. Младший парнишка, похоже, не пострадал от своих приключений с подводным чудищем, однако Мэнни не сомневается – в бассейн он больше никогда не полезет, да и мыться в ванной, наверное, побоится. Хотя Мэнни его в этом не винит. На него находит жуть лишь от того, что он стоит в пяти футах от места, где все произошло.

– Что ж хорошего? – спрашивает Бруклин. Дом миссис Юй стоит на ступенчатом пологом холме. Отсюда они видят бесчисленные дома и их задние дворики, уходящие вниз по склону. – Мы опоздали. Если бы эта юная леди не сообразила, как вытолкнуть ту тварь обратно в ее родной мир, то мы бы нашли этих людей уже мертвыми. Или… вообще бы не нашли.

Мэнни содрогается при мысли об этом. На интуитивном уровне он понимает, что есть кое-что похуже смерти.

– Да, наверное, ты права. Ей повезло. Как и всем нам, пока что. – Он не говорит вслух: «Вот только Врагу хватит и одного нашего промаха». Бруклин и так это понимает.

– Похоже, тварь, которая побывала в этом бассейне, – это более, гм, опасная версия тех усиков – или перьев, – что видели мы, – говорит Мэнни. А затем ему в голову приходит ужасная мысль: – А может быть, это и вовсе одна и та же тварь. Я все думаю о том, как та женщина в парке переключалась с «мы» на «я», словно для нее эти местоимения взаимозаменяемы. Она будто не могла запомнить, что точно значат эти слова, и для нее это было, в общем-то, неважно.

– Может быть, английский язык для нее не родной.

Отчасти дело в этом. Но Мэнни подозревает, что проблема не столько в языке, сколько в контексте. Женщина в Белом не понимает тонкостей английского, потому что английский проводит границу между личностью – единственным числом – и общностью – множественным числом. Откуда бы Женщина ни явилась, кем бы она ни была, для нее эта разница означает что-то другое. Если она вообще есть.

– Перья в парке делали то, что хотела Женщина, – говорит Бруклин. – А еще она явно каким-то образом в ответе за произошедшее на мосту и на магистрали ФДР. И здесь. Ты видел, как долго мы добирались из одной точки города в другую. Она никак не могла сама побывать во всех этих местах. Некоторые события вообще произошли одновременно, на разных концах города. Так что, может быть, она… Даже не знаю. Как плесень. Есть повсюду, по всему городу, но мы видим только те участки, которые торчат на виду.

– Фу, – говорит девушка, к которой они пришли. Она все еще сидит на ступеньках задней веранды миссис Юй и разговаривает с какой-то другой женщиной, постарше. Прервав разговор, она поворачивается к ним. Пожилая дама становится рядом с ней в пассивно-агрессивную позу, сложив руки на груди и вздернув подбородок, но молчит, позволяя Падмини сказать: – Обязательно было сравнивать ее с плесенью?

Живое воплощение боро Куинс – невысокая грудастая девушка с темно-коричневой кожей и копной длинных черных волос, которые стали жесткими от того, что намокли в хлорированной воде бассейна и не были промыты перед тем, как высохнуть. Она представилась им как Падмини – «Есть такая актриса, слышали, наверное?» – и, по-видимому, смирилась с тем, что ее имя им незнакомо. Впрочем, Мэнни с трудом заставляет себя называть ее по имени, поскольку в его голове эту девушку зовут Куинс. Однако она должна сама решить, что будет так называться. Он не вправе навязывать ей это.

Бруклин устало улыбается девушке.

– Я говорю, что вижу, но ты права – говорить о плесени я тоже не хотела. К слову, есть кое-что еще, о чем я не хочу говорить, но придется… Эта тварь напала на нас с Мэнни напрямую, но в твоем случае ударила по соседям. Не знаешь почему?

– Да откуда же мне знать? – Падмини выглядит обиженной. Она снова начинает отжимать волосы. Вообще, те уже высохли, но девушка, похоже, нервничает. – Еще часа три или четыре назад я ничегошеньки обо всем этом не знала.

Они уже объяснили ей все, что могли. Разговор прошел более гладко, чем ожидал Мэнни, – вероятно, из-за того, что Падмини только что видела, как бассейн пытался сожрать двух мальчишек. Однако говорить было неловко, потому что родственница Падмини – пожилая женщина, которую она представила как «тетушка Айшвария», – спустилась вниз, чтобы посмотреть, зачем Падмини на всех парах выскочила из квартиры, а затем телепортировалась на задний двор соседки. Тетушка почти ничего не говорит, но она стоит рядом и излучает такую готовность защищать свою племянницу, что Мэнни восхитился бы, не будь ее злобные взгляды нацелены на него и Бруклин.

Но он знает ответ на вопрос Бруклин, поэтому решается вставить свое слово.

– Бить по заложникам – хорошая стратегия, – говорит Мэнни, вздыхая и засовывая руки в карманы. – По родным, соседям, коллегам… да по любому, кто не способен сам себя защитить. Устройте какую-нибудь заварушку с участием людей, которые небезразличны вашей цели, и сможете выманить ее из безопасного места, а затем отвлечь, заставив беспокоиться и горевать. Ну а потом, когда она этого не ожидает, можно напасть.

Он внезапно замечает, что Бруклин с прищуром смотрит на него. Мэнни понимает почему. Но ничего не может с собой поделать. Впрочем, когда она начинает говорить, тон ее голоса ничего не выдает.

– И с чего ты решил, что до этого она была в безопасности?

– Да, с чего это вы так решили? – Это произносит тетушка Айшвария, которая похожа на высокую сорокалетнюю (с хвостиком) версию Падмини. В своем роскошном солнечно-оранжевом хлопковом сари она выглядит довольно царственно. – Если вы, конечно, просто не сумасшедшие. – Падмини шикает на нее.

Мэнни поворачивается и указывает на дом, где живет Падмини. Обыкновенная на вид четырехэтажка с деревянным каркасом. Девушка рассказала им, что живет на верхнем этаже с тетушкой Айшварией, мужем тетушки и их новорожденным малышом.

– Это здание, – говорит Мэнни, – оно ведь светится, да? Мы все это видим?

Бруклин поворачивается, чтобы взглянуть, и Падмини ахает. Мэнни подозревает, что «светится» – не самое подходящее слово, чтобы описать то, что они видят, но оно сойдет. Солнце уже опустилось к горизонту, подсвечивая здание сзади, и будь они в Амитивилле, а не в Джексон-Хайтс, выглядело бы это жутко. Но Мэнни обращает внимание остальных не на это. Он надеется, что они видят – дом, где живет Падмини, отличается от дома миссис Юй и от всех окружающих строений. Он почему-то выглядит ярче. Даже будто бы четче? Словно кто-то отретушировал изображение, подтянув четкость именно на этом здании и оставив все остальные чуть размытым контрастным фоном. Почему-то этот дом кажется правильным – как то такси, вспоминает вдруг Мэнни, и его собственный дом после того, как он вышел из лифта. Тогда он заметил перемену, но не понял, что произошло.

– Думаю, Враг не может проникнуть в это здание, – говорит Мэнни. – По какой-то причине оно стало, так сказать, более куинсовским, чем весь остальной Куинс.

– Хочешь сказать, это я его таким сделала? – Падмини качает головой. – Но я же ничего не делала. Пока не пришли вы двое, я даже не знала, почему все это происходит. Как бы я смогла… – Расстроенная, она взмахом руки указывает на свой дом.

– Не знаю. Но жаль, что ты не можешь нам рассказать, как у тебя это получилось. Та тварь нападает на нас, на одного за другим, и, думаю, она не остановится. Похоже, никакой инструкции по применению сверхспособностей или старого мудрого наставника нам никто не даст, так что правила придется угадывать самим. Но если мы будем и дальше отставать от Женщины на шаг, то рано или поздно она победит.

Мэнни вздыхает и потирает лицо рукой, вдруг чувствуя себя очень уставшим. День выдался тяжелым. Между ними стоит маленькая тарелочка цзяоцзы, которую им вынесла миссис Юй. Внезапно почувствовав себя страшно голодным, он наклоняется и берет один. Очень вкусно. Он берет второй.

Бруклин тоже вздыхает.

– Слушайте, я вконец измотана, да еще и пропустила ланч, пока ехала в Инвуд, чтобы спасти вот этого от перистых чудовищ. – Она тычет большим пальцем в сторону Мэнни. – Думаю, нужно остановиться и выдохнуть, а не браться за все сразу. Мы никому не поможем, если свалимся с ног от усталости.

– Разве мы не должны ехать к Бронкс? – хмурится Мэнни. – Раз уж мы выяснили, кто она. И, эм-м… Прости, я забыл: как там назывался пятый боро?

– Статен-Айленд, – говорит Бруклин. – Только я понятия не имею, как ее найти.

– «Ее»? – спрашивает Падмини.

Бруклин удивленно моргает.

– Ха. Я даже не знаю, почему решила, что это «она». Но чувствую, что это так. Вы ведь тоже, да? – Бруклин по очереди смотрит на них. Падмини хмурится и медленно кивает. Мэнни тоже.

– Что ж, хорошо. – Бруклин качает головой. Ей явно неуютно из-за того, что в ее голову сваливаются всякие странные сведения. – В общем, я к тому, что та, эм-м, женщина, скорее всего, уже напала на Бронкс и Статен-Айленд, как и на нас троих. А раз эти боро не взлетели на воздух и не случилось еще чего похуже, значит, их воплощения смогли хотя бы частично во всем разобраться и выжить. Скорее всего, они ужасно растеряны, но, возможно, наша помощь нужна им не больше, чем ей. – Бруклин кивком указывает на Падмини.

– Я-то уж точно растеряна, – бормочет тетушка Айшвария. Падмини тянет ее за руку, усаживает на ступеньку рядом с собой, и они начинают торопливо переговариваться на каком-то другом языке. На тамильском, каким-то образом понимает Мэнни. Он вообще знает много того, чего не должен бы знать.

– Есть еще один такой же, как мы, – выпаливает он. Когда все переводят взгляд на него, а Айшвария подозрительно прищуривается, Мэнни объясняет: – Нас не пятеро, а шестеро. Женщина в Белом, она все время говорила о ком-то еще. О том, кто сразился с ней и победил… но не окончательно. Поэтому она все еще может нападать на нас.

– Шестеро? – Бруклин хмурится. Она долго разглядывала цзяоцзы, а теперь наконец поддалась искушению и взяла последний. Почти сразу же дверь за ними приоткрывается, и миссис Юй ставит еще одну такую же тарелку, снова с тремя пельмешками. Мэнни неловко, он кивает ей, но старушка, даже не взглянув на них, снова закрывает дверь. Бруклин тем временем продолжает: – Боро всего пять, Мэнни.

– Пять кусочков мозаики, которые вместе составляют единое целое, – говорит Падмини, пожимая плечами. Мэнни растерянно моргает, но Бруклин делает резкий вдох.

– Ты говоришь о городе в целом, – говорит она, широко распахивая глаза. – Он не боро, а… Нью-Йорк? Город Нью-Йорк, воплощенный в одном человеке. – Она присвистывает, качая головой, но явно верит собственной догадке. Мэнни тоже, теперь, когда представил себе это. – Он, наверное, чокнутый, как все мы, вместе взятые.

– Но сильный, – бормочет Мэнни. По его телу пробегает дрожь; волосы на затылке встают дыбом. Почему? Он не знает. Но не испытывает желания усомниться в своих словах или в предположении Бруклин о том, что воплощение Нью-Йорка – мужчина. – Если он в одиночку сразился с тем существом, которое разрушило мост, то он нам нужен.

Падмини медленно поднимает руку.

– Эм-м, в таком случае если мы голосуем, то я голосую за то, что сказала мисс Бруклин. Вы, судя по виду, оба измотаны. А я чувствую себя не лучше. Скоро стемнеет, и мне бы очень хотелось какое-то время поразмыслить обо всем случившемся. Может быть, нам стоит, э-э, прерваться на ночь, а утром собраться снова?

– Это глупо, – резко говорит тетушка Айшвария. Они все переводят взгляд на нее, и лицо женщины становится еще мрачнее. – Вы только что говорили, что за вами кто-то охотится. А теперь хотите разделиться, чтобы с вами было проще разобраться поодиночке? Вместе вы хотя бы сможете прикрывать друг друга.

– Тетушка? Ты нам веришь? – спрашивает Падмини. Она смотрит на нее широко распахнутыми глазами, полными надежды, и выглядит от этого очень юной.

Айшвария пожимает плечами:

– Неважно, верю я или нет. Вокруг творится безумие, так что давай придумаем, как побыстрее с ним покончить, чтобы ты могла вернуться к своей жизни, да?

Падмини издает короткий смешок, но Мэнни видит в ее взгляде благодарность.

Бруклин вздыхает.

– Мне все равно нужно возвращаться домой, – говорит она. – Я предупреждала дочь, что буду поздно, но мне не хочется провести всю ночь на улице, выслеживая воплощения боро. И городов. Особенно учитывая то, что в двух случаях мы понятия не имеем, откуда начинать поиски.

Мэнни согласен, отчасти потому, что начал испытывать неясное, навязчивое беспокойство. Он ощутил его, едва Падмини упомянула единое воплощение города. Они нужны друг другу, в этом сомнений нет, но в особенности им нужен тот шестой. И на инстинктивном уровне Мэнни особо остро чувствует, что им стоит поторопиться с его поисками.

– В других городах наверняка должно происходить то же самое, – говорит Падмини, прерывая размышления Мэнни. Она хмурится, словно ей не нравится, что мир стал безумнее, чем вчера. – Не может же быть, чтобы мы одни стали такими ненормальными, правильно? Сегодня где-нибудь случались похожие катастрофы, как с мостом?

– Нет, – говорит Айшвария. Она вздыхает. – Плохих новостей полно по всему миру, как и всегда, но ничего похожего на мост не было.

И тут Мэнни вспоминает.

– Женщина в Белом говорила что-то насчет Сан-Паулу, якобы он сейчас где-то рядом. – Рядом с аватаром Нью-Йорка.

– Город Сан-Паулу? – спрашивает Бруклин. – У него есть… воплощение? Но разве это воплощение не должно оставаться в Сан-Паулу?

– Я не знаю. Но если это так, значит, то, что случилось с нами, уже произошло с тем городом. А это разрешает один вопрос, который я никак не мог выкинуть из головы. – Он кивает Бруклин. – Ты говорила, что мы можем уехать из города, и тогда он выберет кого-нибудь другого. Думаю, что в этом ты права – нутром чую, что это так, а до сих пор мы только на интуицию и полагались. Но еще я чувствую, что… настанет время, когда у нас уже не будет этого выбора. Скорее всего, весь город должен стать таким же, как дом Падмини, – защищенным от Женщины в Белом. Сейчас это не так, и не только из-за того, что мы не понимаем, что делаем. Что-то идет не так, как должно. Мы разделены. Не найдя остальные боро и того, кто воплощает весь Нью-Йорк, мы не сможем обезопасить город целиком. Но если у нас это когда-нибудь получится…

Бруклин издает стон.

– Ясно. Тогда мы станем такими же, как Сан-Паулу. И куда бы мы ни поехали, даже за пределы Нью-Йорка… мы все равно останемся Нью-Йорком.

Падмини садится прямее. Вид у нее встревоженный.

– Как? Навсегда? Но… Нет!

Они все смотрят на нее с удивлением. Даже Айшвария. Падмини морщится.

– Просто… Слушайте, ну это уже чересчур! Спасибо, что вы оба пришли на помощь, но… – Она качает головой, причем вперед-назад, а не из стороны в сторону, словно затрудняясь сформулировать свои мысли. – Не знаю. Я просто… Я не могу стать Куинсом. Я даже не гражданка США! Что, если компания, в которой я прохожу стажировку, не наймет меня и я не смогу найти другую работу, которая поможет мне получить визу? И буду я тогда слоняться по Ченнаи, будучи при этом частью Нью-Йорка! Такого же не должно быть.

Они все неловко переглядываются и молчат.

Миссис Юй снова приоткрывает дверь, чуть-чуть, и в щель они видят половину ее лица. Мэнни уже почти привык не обращать на нее внимания; старушка явно подслушивает, но в городе это тоже обычное дело. Однако на этот раз она не выносит еще одну тарелку, а просто смотрит на них в щель между дверью и косяком. Ее взгляд обводит всех присутствующих и останавливается на Мэнни.

– Ты хунсуэр? – спрашивает она. – Метис? Кажется, молодежь теперь так вас называет.

Мэнни моргает, пытаясь понять, с каких это пор он понимает тайшаньский диалект.

– Э-э, нет. – Насколько он знает, нет.

– Хм. – Она снова оглядывает их, затем раздраженно поджимает губы. – В Китае во многих городах есть боги стен. Им сопутствует удача. Ничего необычного в этом нет. Расслабьтесь.

– Так, это еще что за бред? – говорит Бруклин.

– Точно, – говорит Айшвария. Падмини хмурится, переводя взгляд на нее. – И в моей стране тоже многие в это верят. Существует множество легенд. Множество богов, множество аватаров… их, наверное, сотни. Некоторые покровительствуют городам; можно даже назвать их богами городов. Мне с трудом верится, что ты стала одной из них… – Она сурово смотрит на племянницу, выражение лица которой становится нейтрально-обиженным. Видимо, Падмини давно привыкла тактично молчать в ответ на такие выпады, думает Мэнни. – Но раз уж стала, значит, стала.

– Верно. – Миссис Юй открывает дверь еще шире. За ней, на одном из диванов, спит ее младший внук. Его брат сидит рядом и читает школьный учебник – как ни в чем ни бывало, словно им двоим не пришлось сегодня бороться за свою жизнь. – Настоящие боги – это не то, что представляет себе большинство христиан. Боги – это люди. Иногда умершие люди, иногда еще живые. Иногда никогда и не жившие. – Она пожимает плечами. – У них разные занятия – они приносят удачу, заботятся о других, следят за тем, чтобы в мире все шло своим чередом. Они влюбляются друг в друга. Рожают детей. Сражаются. Умирают. – Она снова пожимает плечами. – Такие у них обязанности. Это нормально. Смиритесь с этим.

Им нечем ответить на ее слова.

Выражение лица Бруклин смягчается.

– Простите, мэм. Мы уже давно здесь стоим и, наверное, мешаем, да?

– Вы спасли моих внуков. Но да.

Поэтому они встают и один за другим уходят. Для этого им приходится пройти через дом миссис Юй. Мэнни не забывает поблагодарить ее за пельмени.

Оказавшись снаружи, Айшвария останавливается посреди тротуара и сердито смотрит на них, будто они лично сговорились доставить ей неприятности.

– Вам обоим придется остаться с нами, – говорит она Бруклин и Мэнни. – Раз уж наш дом – безопасное место, и раз рядом с вами Падмини в еще большей безопасности. Подходящей одежды у меня для вас нет, да и уложить смогу только на полу…

– Мой дом тоже подойдет, – говорит Мэнни. Затем морщится. – Эм-м, но вот сосед по квартире нас всех, наверное, уже не выдержит.

Однако Бруклин качает головой:

– Вообще-то, я знаю один дом, который должен нам подойти, если я правильно понимаю, как все это работает. Места там хватит на всех, даже более чем. Подождите. – Она снова достает телефон, отворачивается и набирает номер.

Мэнни гадает, не просит ли она своих помощников организовать что-то вроде убежища для недородившихся городов, где они могли бы спрятаться. Падмини, впрочем, странно косится на него, и Мэнни вопросительно поднимает брови.

– Чего?

– Я думала, что ты, наверное, чуточку пенджабец, пока не услышала, что сказала миссис Юй. Так кто же ты?

– Черный. – Слово вылетает инстинктивно, и он чувствует, что не солгал.

– Но на вид ты… Ты ведь наполовину белый?

– Не-а. Черный.

– Черный латинос, или, может быть, черный еврей, или… как их там… креол?..

– Самый обыкновенный черный. – Мэнни кажется, что он не в первый раз ведет подобный разговор. Видимо, по жизни его часто об этом спрашивали. – Наверное, когда-то в прошлом примешался кто-то помимо черных, но я о таком не знаю и, кажется, никогда не знал. Да и знать не хотел. – Он пожимает плечами. – Мы же в Америке.

Она усмехается. Айшвария тем временем наблюдает за Бруклин, и Падмини, кажется, рада получить передышку от тетиного неодобрения.

– Куинс – то есть боро – тоже похож на тебя. Здесь так много оттенков коричневого и разных происхождений. Но… – Она шумно вдыхает. – На Манхэттене есть Гарлем. А на месте Центрального парка раньше был район, где жили чернокожие и ирландцы; я читала об этом в интернете. Потом у тех семей отобрали землю, чтобы посадить парк. А в центре, на Уолл-стрит, стоит мемориал, где нашли безымянные захоронения африканцев. Рабов. Ну, наверное, и свободных тоже? Но их там нашли тысячи, и все они были погребены под… – Она морщится. – Э-э, под местом, где я работаю. Так вот, пусть сейчас на Манхэттене и заправляют в основном белые, но он буквально стоит на костях чернокожих. И коренных американских народов, и китайцев, и латиносов, и целых волн европейских иммигрантов, и… вообще всех. Наверное, поэтому ты и похож на… смесь всего и сразу.

– Ладно. – Мэнни больше интересует другое. – Ты работаешь на Уолл-стрит?

На этих словах Падмини сникает, а вид у нее становится недовольным.

– Не по своей воле. У меня нет гражданства. После учебы мне потребуется рабочая виза, а самый верный способ ее получить – устроиться на стажировку в компанию, которая может позволить себе оплатить все налоги. А в наше время такие компании есть только в сфере финансов и технологий…

– Ой, да все в порядке. Прости. – Мэнни быстро поднимает руки. – Я же не осуждаю.

– Зато я осуждаю. – Выражение лица Падмини становится гневным. – Мой работодатель делает ужасные вещи. Но думать об этом я не могу, иначе не буду спать по ночам. – Она вздыхает. – Я ненавижу этот город. В этом вся ирония. Чтобы я стала частью Нью-Йорка? Бред какой-то. Бред. Но я прожила здесь примерно треть своей жизни, и все надежды моей семьи завязаны на то, что я смогу добиться здесь успеха, так что… уехать отсюда я тоже не могу.

И Мэнни понимает, что именно поэтому она и стала воплощением своего боро.

Бруклин поворачивается, пряча телефон в сумочку.

– Я сказала отцу, что мы в пути. Все готово. Ну что, поехали?

Айшвария поджимает губы, вопреки самой себе впечатленная такой эффективностью. Она переводит взгляд на Падмини.

– Полагаю, ты решила пойти с ними?

Падмини вздыхает.

– Да, кажется, так будет лучше. И я обещаю, что не стану участвовать ни в оргиях, ни в какой-либо другой ерунде.

Айшвария весело усмехается.

– Просто смотри, чтобы остальные участники оргии были гражданами США, без серьезных заболеваний, не слишком старые и не слишком уродливые. И захвати с собой какую-нибудь одежду, кунджу[19].

– О, точно. – Падмини бойко улыбается Мэнни и Бруклин, затем направляется к дому. Однако она останавливается и хмурится, когда видит, что Мэнни и Бруклин идут следом. – Я всего на пять минут.

– За пять минут Женщина в Белом может успеть разделаться с тобой, – говорит Мэнни. – Или с нами, если уж на то пошло.

Падмини хмурится, а затем, видимо, вспоминает про бассейн миссис Юй.

– Ну ладно, – говорит она, и все идут за ней в дом.

Они проводят внутри больше пяти минут. А все потому, что, едва Падмини открывает калитку во внутренний дворик, как створка окна полуподвальной квартиры съезжает наверх, и оттуда высовывается крошечная пожилая белая женщина.

– Пэдди-ми, это ты там верещала? – требовательно спрашивает она. Падмини подходит к окну, присаживается рядом на корточки и объясняет, что, да, она действительно кричала, но лишь потому, что увидела у бассейна миссис Юй – а она была у нее в гостях – ужасно большого таракана, а Падмини просто терпеть не может тараканов. Женщину рассказ, похоже, умилостивил; она вскользь упоминает, что печет какие-то пироги и занесет один в квартиру Падмини, когда закончит.

– Простите, – смущенно говорит Падмини остальным, когда они отходят.

– Мисс Кенвик готовит отменные пироги, – говорит Айшвария, обращаясь к Бруклин и Мэнни. – Мой муж уплетает их за обе щеки.

Стоит им подняться на крыльцо и войти в здание, как происходит то же самое. На каждом этаже располагается по две небольшие квартиры. В «1А» живет молодой человек с собакой, лай которой слышен из-за двери еще до того, как он ее приоткрывает – ровно настолько, насколько позволяет цепочка. Он несколько секунд изучающе смотрит на Бруклин и Мэнни, а затем негромко спрашивает Падмини, все ли у нее в порядке. Падмини одаривает его сияющей улыбкой и заверяет, что у нее все хорошо, а эти незнакомцы – ее друзья, так что все в полнейшем порядке. Тогда молодой человек бормочет себе под нос команду, и собака – большущий питбуль – послушно замолкает. Однако оба жильца продолжают сердито сверлить Мэнни и Бруклин взглядами, пока те не скрываются из виду.

– Это Тони, – говорит Падмини, пока они поднимаются по ступеням. – Он очень милый. Каждый декабрь он готовит мне бисквит, пропитанный ромом, и меня от него так развозит! Он, наверное, фрилансер, потому что целыми днями сидит дома, и, наверное, поэтому научился так хорошо готовить. Правда, я не знаю, чем он зарабатывает на жизнь.

– Зато я знаю, – говорит Бруклин, ухмыляясь Мэнни.

Так продолжается до самого верха. Жильцов из «1B» и «2A» им встретить не удается – Падмини говорит, что они оба на работе, – но хозяин «2B», сутулый чернокожий старичок с куфи на голове, выходит поблагодарить Падмини за то, что она на прошлой неделе ухаживала за его кошкой. Когда девушка застенчиво просит его одолжить пару палочек благовоний, он радостно улыбается и протягивает ей несколько, взяв их с полки у двери.

– Мне для молитв всегда нравился вот этот запах, – говорит он, явно одобряя, что Падмини вдруг вспомнила о духовности.

– Это она-то молится? – бормочет Айшвария, но старичок в куфи ее не слышит.

– А вот и молюсь, – огрызается Падмини, но затем краснеет и спешно идет дальше по лестнице.

Весь третий этаж занят одной семьей – родственниками хозяина, как говорит Падмини. Дверь не открывается, но Мэнни слышит, как за ней резвятся маленькие ребятишки. Один из них подбегает близко к двери и кричит:

– Там Падмини! Я ее слышу! Я хочу поздороваться с Падмини! – но кто-то внутри шикает на него и отводит от двери.

И где-то между третьим и четвертым этажом – тем, где Падмини живет с тетушкой Айшварией, – к Мэнни приходит понимание. Эта четырехэтажка в Джексон-Хайтс – всего лишь одно здание среди тысяч подобных, но в ней в миниатюре воплотился весь Куинс. Люди разных культур въезжают сюда, создают свои сообщества, а затем уходят, и так без конца. В таком месте, взлелеянном присутствием и заботой своего аватара, сила боро проникла в каждую доску и каждый кирпич здания, сделав его сильнее и безопаснее, даже несмотря на то что весь остальной город держится на ногах нетвердо, ослабленный натиском врага.

Мэнни вдруг испытывает страшное желание ощутить ту же целостность по всему городу. Ведь у всех должно быть такое же место, разве нет? Он пробыл здесь всего день, а уже встретил так много запоминающихся и интересных людей, увидел столь много прекрасного и незнакомого. Он хочет защитить город, который создает такие впечатления. Он хочет помочь ему стать сильнее. Он хочет верно и преданно стоять рядом с ним и поддерживать его.

Внезапно в его душе словно начинает звенеть колокольчик. От неожиданности Мэнни останавливается на середине лестничного пролета… и Бруклин поворачивается к нему, делая негромкий вдох. Падмини уже стоит на следующей лестничной площадке, собирается идти дальше наверх – но она останавливается и на мгновение закрывает глаза. Мэнни ощущает, как между ними нарастает резонанс, который переносит его в другое пространство – и он впервые понимает, что никогда не видел его человеческими глазами. Он – город. Когда Мэнни смотрит на странные пустые улицы, на нанесенные ему повреждения (уже почти затянувшиеся, потому что они становятся сильнее), на угасающий прекрасный свет, то он словно созерцает нечто маленькое, вроде собственного пупка. И едва он осознает это, как вид перед его глазами отдаляется, Мэнни воспаряет, возносится и наконец видит себя целиком. Он – Манхэттен. И совсем рядом с ним – другие небоскребы, почти не уступающие по высоте его собственным! Это Бруклин. А по соседству с ней, так близко, что они могут взяться за руки, раскинулось новое чудо. Падмини огромна, она – бесконечные мили, застроенные малоэтажками. Когда она поворачивается, Мэнни слышит мелодии тысячи разных инструментов, видит сверкающие грани витражного стекла и промышленного стеклопластика и редкие вкрапления алмазов; он ощущает вкус соли, горькой земли и острых жгучих специй, от которых на глаза наворачиваются слезы. Вот же они! Прямо здесь! Остальные части его личности. Части города, которым они должны стать. В другом мире, в мире крошечных людей, он поднимает руки и по ритму собственного сердца понимает, что они повторяют его движение. Да, вот так, вместе, они могут стать гораздо сильнее, если просто…

Внезапно восприятие Мэнни возвращается в его тело из плоти и крови. Он спотыкается и неуклюже падает лицом на ступеньки. Кровь заливает ему рот. Проходит целых десять секунд, прежде чем Бруклин и Падмини бросаются к ему; Айшвария опережает их, ахает и сбегает по ступенькам, чтобы помочь ему сесть. Все это время Мэнни пытается понять, почему он лежит лицом вниз.

«А чего ты ждал? – бессловесно смеется кто-то в его голове. Смех добродушный, а не злой. Смеются не над ним, а вместе с ним. – Ты ведь не Нью-Йорк, а Манхэттен. Попытка хорошая, но собрать всех воедино – это его задача, а не твоя».

Внезапно Мэнни оказывается в совершенно ином месте.

Где-то в Обычном Нью-Йорке. Внизу… под землей? Там темно. Он мельком видит затененные белые стены, покрытые плиткой, и серый бетонный пол. Станция метро. Запах пыли, озона и, как ни странно, ни намека на вонь застарелой мочи, которую Мэнни запомнил, лишь единожды проехав в метро. Где-то поблизости, но не слишком близко, грохочет проезжающий мимо поезд; откуда-то сверху льется столп солнечного света, и в нем в разные стороны спешат тени пешеходов. А перед ним…

Перед ним на лежанке из старых газет, свернувшись калачиком, спит молодой человек.

Мэнни завороженно смотрит на него. Незнакомец хрупкий, болезненно худой, одетый в грязные джинсы и поношенные старые кроссовки. Его нескладные конечности расслабленно раскинуты в стороны. Мэнни не может разглядеть лица, хотя на него сверху и падают пятна света. Ему мешают тени, и ракурс неудачный… Мэнни внезапно испытывает жгучее желание рассмотреть его получше и пытается подойти ближе, но ничего не происходит. Нет, мимолетного взгляда недостаточно. Ему нужно… нужно…

«Я принадлежу ему, – внезапно с жаром думает он. – Я хочу… О боже, я хочу принадлежать ему. Я живу ради него и умру ради него, если понадобится, и, да, я даже убью ради него, если ему это будет нужно, и поэтому ради него и ради него одного я снова стану тем чудовищем, которым был…»

Он моргает, и видение исчезает. Мэнни снова оказывается на лестнице, остальные толкутся вокруг него, его рот все еще полон крови, а в голове царит пустота. Падмини и Бруклин тоже сели, ошеломленные. Бруклин поднимает на него глаза, и ее лицо чуть напрягается, но все еще остается бесстрастным. С таким лицом только в покер играть.

– Ты видел его, – говорит она. Не спрашивает. – Значит, шестой и в самом деле существует. Нью-Йорк.

Да. Мэнни сглатывает и кивает, облизывая языком нижнюю губу в том месте, где прикусил ее зубами. Еще кровь идет у него из носа. Он слышит, как дрожит его собственный голос – и неудивительно, ведь его всего колотит.

– Итак. Видения. Это что-то новенькое.

– Групповые видения. Да. – Бруклин медленно вдыхает. Ее голос тоже чуточку дрожит. – Хотела бы я сказать, что все происходило лишь у тебя в голове, но, очевидно, в моей было все то же самое. – Мэнни с несчастным видом кивает.

– И в моей, – говорит Падмини. Айшвария уже сидит рядом с ней, но Падмини все равно выглядит так, словно вот-вот свалится со ступеньки. – Кто-нибудь из вас знает, где находится то место?

– Я первый день в городе, – говорит Мэнни. Он садится прямее, зажимает нос и запрокидывает голову.

Однако Бруклин тоже качает головой.

– Не представляю. Хотя готова поспорить, что не в Бруклине.

– Поч… – Потому что на Мэнни видение подействовало сильнее остальных. – А, ясно.

– Опиши, что ты видел, – произносит Айшвария, хмуро глядя на него.

Слишком растерянный, он не может собраться с мыслями и качает головой. Вместо него отвечает Падмини, и Мэнни поражается тому, насколько ясно она увидела его мысли:

– Мы очутились где-то под землей. На станции метро, но на какой-то странной. Темной. Хотя откуда-то проникал солнечный свет. И там был парнишка, он лежал на каких-то газетах.

Молодой, но не ребенок. Мэнни думает, что ему лет двадцать с небольшим. Черноволосый, темнокожий. Худой. Наверное, очень быстрый.

– На газетах? – Айшвария удивленно переводит взгляд с Падмини на остальных. – Как щенок, что ли?

– Нет. Как на кровати. – Бруклин трет глаза, затем встает на ноги. – На стопках бумаг; некоторые все еще перевязаны. Он лежал на кровати из газет в заброшенной части какой-то станции метро. Что сужает круг поисков всего-то мест до двадцати. Черт, время от времени кто-нибудь находит туннели, о которых вообще за годы все позабыли, так что он может находиться в одном из них. Чтоб его, я даже не понимаю, для чего нам это видение. – Она пристально смотрит на Мэнни. – Но что-то мне подсказывает, что ты понимаешь.

– Тебе не нужно в больницу? Я могу вызвать такси. – Падмини вытащила откуда-то из кармана салфетку и безуспешно пытается промокнуть нос Мэнни. Он забирает у нее салфетку и вытирает кровь с лица.

– Нет, – говорит он. – Спасибо. Через минуту пройдет.

– Ты сильно ударился о ступеньку. Вдруг нос сломал?

– Если и сломал, то не в первый раз. – Мэнни переводит взгляд на Бруклин. – Я знаю не больше тебя. Думаю, что увидел его… что мы увидели его, потому что собрались втроем в одном месте. Если хотим увидеть больше, нам нужно найти еще кого-нибудь. – Бронкс или Статен-Айленд. Или, возможно, им всем нужно собраться вместе, и лишь тогда в их сознаниях вспыхнет табличка «ЗДЕСЬ ЖИВУТ ДРАКОНЫ», которая укажет, где находится шестой – истинный Нью-Йорк.

Бруклин какое-то время молчит. Затем она негромко говорит Падмини:

– Малышка, иди наверх и собери свои вещи. Мы вызовем такси, но все же лучше не набирай слишком много.

– О. Хорошо. – Айшвария помогает Падмини подняться на ноги, и они спешат вверх по лестнице. Когда дверь в их квартиру закрывается, Бруклин пересаживается на ступеньку выше Мэнни.

– Ты вспомнил что-то о своем прошлом? – непринужденно спрашивает она.

Мэнни проверяет свой нос. Кажется, тот цел. Кровь тоже почти перестала идти.

– Немного, – отвечает он. Тоже непринужденно.

Бруклин поджимает губы.

– В том видении я, гм, увидела чуть больше, не только того парнишку. То есть не только Нью-Йорк. Кажется, я уловила и кое-какие твои мысли.

Да, он и так догадывался, что это произошло. Падмини, похоже, ничего не почувствовала, но, возможно, на нее просто разом свалилось столько странностей, что она их уже просто не замечает. Мэнни ждет, когда Бруклин скажет, что думает.

– Когда ты начал вспоминать?

– Я и не начал. Все по-прежнему. – Впрочем, отчасти он не вспоминает, потому что не хочет. Например, его настоящее имя можно найти на удостоверении личности, но Мэнни не стал его разглядывать. В его телефоне есть номера, по которым он не хочет звонить, сообщения, на которые он не собирается отвечать. Мэнни понимает – эти решения столь же важны, как и его решение остаться в городе, а не сбежать на следующем поезде бог знает куда. Если он захочет, то сможет снова стать тем, кем был, но только до определенного момента. Что-то в нем прежнем несовместимо с новой личностью, в которую его хочет превратить город. Поэтому он решил остаться Манхэттеном, чего бы это ни стоило.

– Хм, – говорит Бруклин. Этот ответ ни к чему его не обязывает. Она оставляет его в покое.

Мэнни устал. День выдался очень насыщенный.

– Раньше я причинял людям боль, – говорит он, прислоняясь спиной к стене лестничной клетки и глядя в пустоту между ними. – Ты ведь это хочешь знать, да? Я не помню подробностей. Я не помню зачем, но сам факт я помню очень хорошо. Иногда я делал это физически. Чаще всего я просто пугал их, заставляя делать то, что мне было нужно. Но для того, чтобы угрозы не казались пустыми, иногда… я на них не останавливался. И у меня хорошо получалось. Эффективно. – Затем он вздыхает, на мгновение закрывая глаза. – Но я решил, что больше не буду тем человеком. Это я помню. Ведь именно ради этого многие и бросают свою старую жизнь и приезжают в большой город, верно? Чтобы начать все сначала. Стать новыми людьми. Просто для меня все оказалось несколько буквальнее, чем для большинства.

– М-м-м, – говорит Бруклин, делая глубокий вдох. – Ты ведь не серийный убийца?

– Нет. – Мэнни не помнит, чтобы испытывал удовольствие от того, что делал. Но помнит, что причинял боль и внушал страх с такой же легкостью, с какой напугал Марту Блеминс в парке. Для него ее страх ничего не значил. И ему кажется, что это ненамного лучше, чем быть серийным убийцей. – У меня просто… была такая работа, наверное. Я делал это ради денег и, возможно, власти.

Но в какой-то момент он решил прекратить. Мэнни цепляется за это доказательство своей человечности, словно все остальное неважно. Потому что так и есть.

– Что ж, на роль Манхэттена ты точно подходишь. – Мэнни чувствует на себе тяжелый взгляд Бруклин. – Ты какие-то странные чувства испытываешь к тому молодому человеку.

Мэнни тихонько вздыхает. Он надеялся, что она этого не заметила. Господи, ну есть же вещи, которые не должны предаваться огласке.

– Извини, – говорит она. – Я же не ожидала, что меня затянет в вулканское слияние разумов, и не успела сообразить, что нужно, хм, отвернуться. Надеюсь, ничего моего ты не увидел.

– Кажется, нет.

– Ну вот и хорошо. – Бруклин складывает руки и упирается локтями в колени. Ее ноги чинно составлены рядом, юбка не задирается; даже здесь, на этой уродливой, обшитой деревянными панелями старой лестнице, она остается воплощением элегантности. Но на ее изящном лице заметно беспокойство. – Между нами говоря, меня терзают дурные предчувствия насчет того, что произойдет, когда – и если – мы вшестером наконец соберемся вместе. Сейчас мы лишь попробовали, каково это… и мне совсем не хочется, чтобы в моей голове оказались еще пять человек.

Мэнни пожимает плечами. Он тоже этого не хочет, но становится все очевиднее, что они должны найти друг друга или погибнуть.

– Может быть, когда мы найдем… Нью-Йорк, все будет не настолько плохо. Может быть, он сможет управлять этой связью. Или что-то в этом роде.

– Ты очень оптимистичен для предполагаемого серийного убийцы. Это мне в тебе нравится.

Он смеется и чувствует себя намного лучше.

– Ты-то как себя чувствуешь во всей этой неразберихе? Если не считать дурных предчувствий.

Бруклин пожимает плечами, но он хорошо разбирается в людях. Наверное, когда-то этот навык здорово помогал ему в работе. Она напугана, хотя и сохраняет внешнее спокойствие.

– Я подумываю о том, чтобы уехать – хотя и не хочу, конечно же. Нью-Йорк – мой дом. Я всю жизнь сражалась за этот город. Однако при этом я просто хочу уберечь отца и дочь, не подставлять их под удар, понимаешь? Сейчас я с вами, потому что если мы доведем дело до конца, то, возможно, добьемся и того и другого: поможем городу и обезопасим мою семью. Но если дела пойдут совсем скверно… – Она красноречиво пожимает плечами. – Не уверена я, что люблю Нью-Йорк так сильно, чтобы умереть за него. И я точно не люблю его настолько, чтобы жертвовать своей семьей.

– Ты говорила, что твоей дочери четырнадцать.

– Ага. Слова ей поперек не скажи. – Бруклин заметно рада смене темы разговора и улыбается с ласковым упреком. – Папа говорит, что она – расплата за то, как я вела себя в ее возрасте. Но у нее есть голова на плечах. Прямо как у мамы.

Мэнни усмехается. Он не помнит, перечил ли взрослым в детстве, но ему хочется думать, что так и было.

– Если я хоть чем-то могу помочь твоей семье, я сделаю что угодно.

Выражение лица Бруклин смягчается. Может быть, теперь он нравится ей немного больше.

– А я надеюсь, что у тебя получится стать таким, каким ты хочешь быть, – говорит она, заставляя его озадаченно моргнуть. – Знаешь, этот город сожрет тебя с потрохами, если ты ему позволишь. Не позволяй.

Затем она встает, потому что Падмини уже выходит из квартиры, все еще запихивая вещи в рюкзак, в то время как Айшвария подсовывает ей забытые вещи и пакеты с едой. Бруклин подходит, чтобы помочь. Пока женщины негромко переговариваются и вместе пытаются застегнуть молнию на рюкзаке, Мэнни обдумывает слова Бруклин. Предупреждение кажется ему очень многозначным.

Затем женщины спускаются, и он встает, чтобы помочь Падмини нести багаж, если она позволит. Вещей у нее немного, зато Айшвария с готовностью взваливает ему на руки два многоразовых пакета, набитых продуктами, и высокий термос для еды.

– Я готова, – говорит Падмини, взволнованно глядя на них. – И, эм-м, я взяла с собой ужин на всех нас, если хотите. А еще позвонила руководителю стажировки и сообщила ему, что в течение нескольких дней не смогу приходить на работу. Теперь у меня грипп. – Она пробует покашлять. – При гриппе ведь бывает кашель, да?

– Иногда, – говорит Мэнни, с трудом сдерживая улыбку.

– Ой. Ну, я еще сказала, что у меня температура сто десять[20] градусов и начались месячные. Он теперь будет думать, что я в бреду от того или другого.

– Поправляйся скорее, – сухо говорит Бруклин. – И пошли.

Они садятся в такси, которое везет их по скоростной магистрали Бруклин – Куинс. Бо́льшую часть поездки им открыт вид на ночной Манхэттен, и Мэнни с жадностью и восхищением любуется им, хотя и понимает, что смотрит на самого себя. Впечатлений много, даже чересчур: яркий, пугающий порядок шоссе, на котором половина водителей, похоже, решительно желает ехать наперегонки с другими. Высотки, нависающие над дорогой и выстраивающиеся вдоль нее. Мимолетные эпизоды из жизней других людей, проносящиеся мимо: вот пара спорит перед уродливой картиной, на которой изображена лодка; вот зал, полный людей, – вечеринка, наверное; вот старик обеими руками держится за пульт, указывает им на телевизор и орет. В какой-то момент их шоссе проходит между двумя другими, ныряет под третье и скользит вдоль служебной дороги, которая почему-то даже шире обычной. Безумие. Потрясающее безумие.

То же самое можно найти в любом другом большом городе… и все же в этом есть нечто большее. Мэнни чувствует, как в нем пульсирует жизнь. Опустив стекло, он высовывает лицо наружу, насколько позволяет ремень безопасности, и вдыхает стремительно обдувающий его воздух. (Водитель косо смотрит на него, но пожимает плечами и ничего не говорит.) Тогда Мэнни выдыхает, и машину встряхивает такой порыв ветра, что водитель изрыгает ругательство. Бруклин придерживает рукой волосы, чтобы те не слишком растрепались из-за сквозняка. Она бросает на Мэнни предупреждающий взгляд, прекрасно понимая, что он делает, и Мэнни в ответ извиняется улыбкой.

Но он ничего не может с собой поделать. Мэнни почти влюбился в город, а влюбленные мужчины не всегда поступают обдуманно или мудро.

Когда они прибывают по адресу, который Бруклин дала водителю, то останавливаются где-то в центре района, обозначенном на карте как Бедфорд-Стайвесант. Они выходят из машины и оказываются перед парой жилых домов из бурого песчаника, величественных и узких, которые, похоже, были отремонтированы и обставлены примерно в одно время. Один из них все еще выдержан в традиционном стиле: кованые ворота ведут к высокому крыльцу со ступеньками, а рядом с дверью на первом этаже даже висит мемориальная доска, гласящая, что этот дом является историческим памятником. А вот другой дом немного реконструировали: не осталось ни ступенек, ни ворот, а дверь квартиры, расположенной в полуподвале, теперь открывается прямо в красивый, выложенный кирпичом и засаженный растениями двор. Арочный вход с двойными дверями намного шире, чем у соседнего дома, а двери более современные. Мэнни замечает сбоку кнопку автоматического открывания дверей.

Падмини присвистывает.

– Какой роскошный, – говорит она, любуясь зданием. Затем, обращаясь к Бруклин: – Так ты, оказывается, богачка!

Бруклин усмехается, но останавливается на тротуаре, давая им возможность поглазеть и явно наслаждаясь их восхищением. И Мэнни отмечает, что она не возражает на «богачку».

– Мы остановимся вот в этом, – говорит она, кивком указывая на традиционный дом. – Если, конечно, ни для кого из вас не проблема подняться по ступенькам. Моя семья живет в том, что доступнее, – папа передвигается на инвалидной коляске. Вам придется потерпеть характер моей четырнадцатилетней дочери, но, если хотите, мы все тоже можем переночевать там.

– Я бы с удовольствием познакомился с твоей семьей, но и против ступенек ничего не имею, – говорит Мэнни. Падмини соглашается, и Бруклин ведет их к традиционному дому из бурого песчаника.

Внутри к словам Падмини о том, что дом «роскошный» прибавляется «а еще стильный». Кто-то отремонтировал его, оставив оригинальные детали: например, камин с настоящей мраморной полкой и лестницу с ковровым покрытием и перилами из красного дерева. Однако при этом их дополнили модернистской люстрой, похожей на застывший взрыв, и модной мебелью, настолько стильной, что удобной она быть просто не может. Впрочем, Мэнни все равно здесь нравится.

Но лучше всего другое: едва они входят в здание, Мэнни чувствует, как по его коже пробегают мурашки – к нему возвращается то ощущение, которое он испытал в доме Падмини и в своем собственном. Архитектурные линии становятся более четкими, текстуры стен – детальными. Свет горит чуть ярче, и в комнате пахнет свежестью.

– Да, так я и думала, – говорит Бруклин, широко улыбаясь. – Нет ничего более бруклинского, чем дома из бурого песчаника, ребята.

– Ты занимаешься недвижимостью? – спрашивает Падмини, все еще таращась по сторонам.

– Да, в общем-то, нет. У меня в собственности только эти два дома. Я здесь выросла. – Бруклин вздыхает и снимает туфли. Мэнни и Падмини быстро следуют ее примеру. – Папа купил оба дома в семидесятых. За этот отдал всего шестьдесят штук, за все здание. В те времена в городе жилось несладко. Белые бежали в пригороды, потому что не хотели, чтобы их дети ходили в школу вместе с маленькими Хосе и Жакитами. Так что, когда ударил кризис, здесь людям жилось раза в два тяжелее, чем везде. Но папа смог сохранить здания, даже когда налоги на недвижимость чуть не съели нас заживо. Когда мне было четырнадцать, я чистила унитазы и таскала мебель. Жожо даже не представляет, насколько хорошо ей живется.

– Так зовут твою дочь? – спрашивает Падмини.

– Ну да. Сокращенно от Жозефины. Назвала ее в честь Бейкер. – Бруклин качает головой, затем улыбается. – Как бы там ни было, теперь оба здания стоят миллионы. – Она манит их за собой, чтобы показать дом. – Я едва успела сделать второй дом доступным для инвалида, прежде чем весь квартал объявили историческим памятником. И слава богу, а то я бы до сих пор воевала с городскими властями и оформляла документы. И мне все равно пришлось пообещать, что я не стану модернизировать этот дом, чтобы успокоить особо буйных.

– Неужели кто-то был недоволен тем, что ты сделала дом удобным для инвалида-колясочника?

Она фыркает.

– Добро пожаловать в Нью-Йорк. – Она обводит рукой просторную кухню, украшенную лепниной. – В общем, этот дом мы сдаем в аренду туристам, для дополнительного дохода. – Она весело качает головой. – «Исторический таунхаус! С видом на город! Винтажная атмосфера!» Бац – пять штук в месяц за одну квартиру, а во время особых мероприятий и праздников и того больше. Город все грозится отнять у нас дома, но папа называет их «Резервным пенсионным фондом Клайда Томасона».

Бруклин выделяет им каждому по маленькой аккуратной гостевой комнатке и заказывает на ужин китайскую еду. У Куинс с собой есть то, что приготовила Айшвария, но она съедает лишь немного жареного риса и охотно делится идли и ароматным карри из баранины. Ужин скромный и проходит тихо, за кухонным островком, но как же Мэнни рад тому, что они могут просто ненадолго расслабиться и насладиться едой.

Только его грызет совесть, ведь аватары Бронкса и Статен-Айленда сейчас где-то в городе, одни, возможно, напуганы и точно в опасности. И где-то под всеми ними – в метро, во тьме – аватар Нью-Йорка одиноко дремлет на груде мусора, а рядом с ним нет никого, кто мог бы его согреть и защитить.

«Но это ненадолго, – мысленно клянется Мэнни. – Я скоро найду тебя».

А потом… что ж. Мэнни приехал в Нью-Йорк, потому что больше не желал оставаться прежним. Город отнял у него имя и прошлое, но лишь потому, что он уже был готов отказаться от них. Возможно, ему не следует стыдиться того, что город стал претендовать и на все остальное, включая те части его личности, которые Мэнни считал сомнительными или отвратительными. Конечно же, Нью-Йорк найдет применение и им. Ни один город не может существовать без типов вроде него – особенно этот город, – и, возможно, ему пора смириться с этим.

И так ли уж ужасно быть ужасным, если ты ставишь свою чудовищность на службу городу?

Эта мысль внезапно успокаивает его. Когда Мэнни устраивается на ночь, то почти сразу же засыпает и видит восемь миллионов великолепно-безжалостных снов.