Глаава в ужасе выжидала, руки и ноги у нее похолодели. Испуганный шакаленок сбежал. Мертвая тишина перемежалась дуновеньями воздуха и неясными звуками – то шорохом, словно кто-то полз, то гулом голосов собравшихся неподалеку преследователей. Глаава сжимала в руке кол, готовая защищаться, ею руководил инстинкт, подобный инстинкту преследуемых животных, но она была разумнее животных и ощущала страх смерти.

Нападение было внезапным, как прыжок пантеры. Гвахи, словно стая волков, набросились на нее сообща. Выскочив все вместе темной подвижной массой, они обездвижили жертву. Она успела нанести всего один удар и сбила с ног гваха, но тут же десять рук, словно черные змеи, обхватили ее: одному человеку было невозможно противостоять превосходящей силе.

Острые камни оглушили ее, лианы опутали руки и ноги.

– Гвахи – хозяева дочери Синей Реки! – воскликнул Уак.

И поскольку его уловка удалась, его авторитет тут же возрос.

В то время как другие думали только о том, чтобы выпить горячую кровь и полакомиться девичьей плотью, он ощутил загадочную притягательность высокой гибкой девушки, чья кожа казалась такой светлой по сравнению с их темными лицами. Уак возжелал ее:

– Нужно убить чужестранку! – провозгласил один из мужчин.

– Гвахи убьют ее, – ответил Уак, – но она будет умерщвлена перед Красной луной!

Это был самый таинственный и священный из обрядов, практикуемых Людьми Ночи. Тела побежденных, приносимых в жертву Красной луне, обладали особыми скрытыми свойствами, и эта жертва напоминала о радости вкушения плоти. Даже самые ненасытные смирились с промедлением, и Уак начал придумывать предлог, чтобы остаться с Глаавой наедине перед тем, как она умрет.

– Дочь Реки погибнет под острой скалой! – добавил он.

Четверо гвахов понесли Глааву через лес. Она зажмурилась, потому что не могла смотреть на этих людей без ужаса и содрогания, и, возможно, страдала бы меньше, окажись в лапах медведя или тигра. Для людей ее племени гвахи были омерзительнее, чем старый Урм или Кзахм с бычьей головой, чем даже исполин-оугмар, от которого она спаслась бегством.

Она чувствовала, что близится конец времен: образы в ее сознании, казалось, всплывали из самых глубин бытия.

Гвахи двигались среди древних деревьев, старше, чем сто поколений людей, в их тени чахла трава, в их дуплах, огромных, как пещеры, селились дикие звери.

Деревья расступались; внизу лежала твердая красная земля, затем, окруженная черными хвойными исполинами, выросла остроконечная скала, на вершине которой гнездились орлы.

Словно из-под земли появились еще гвахи – мужчины, женщины и дети – они страшно выли и тянули к пленнице когти.

Она поняла, что жизни ее пришел конец, и горько заплакала. Против гибели восставала вся ее молодая кровь. Она представляла Амхао и великого воина оугмара, который так благородно спас ее; по сравнению с ним гвахи казались еще уродливее, зловоннее и омерзительнее.

Женщины, алчные как волки, даже сильнее мужчин жаждали смерти чужестранки. Чтобы успокоить их, вождь повторил:

– Уак услышал голос Красной луны!

На протяжении поколений сила Красной луны обуздывала непокорных; даже самые неумолимые из женщин смирились и, полные кровожадной ревности, свирепо следили за пленницей.

Напрасно пытался Уак придумать уловку: он не мог вспомнить ни одного заклинания, для которого требовалось быть наедине с девушкой, больше того – при жертвоприношениях он уступал свою власть старикам, которые еще помнили непонятные остальным легенды.

Пойманная антилопа усилила предвкушения шумного праздника: ее убили возле острой скалы и должны были сжечь одновременно с Глаавой.

Хляби небесные позволяют являться звездам – днем они укрываются на дне небосвода, прячась от солнца, а когда наступает его черед погружаться в большое круглое озеро, звезды выходят на поверхность. Гвахи презирают слабые звезды, лишенные силы и храбрости, зато луна смеет являться даже тогда, когда солнце озаряет мир.

Приближалось время, когда над поляной взойдет Красная луна. Двое мужчин развязали лианы, которыми была опутана Глаава. Подошли еще пятеро, вооруженные большими кольями, и девушка поняла, что сейчас умрет. Старый гвах монотонно запел, его песня походила на плеск воды, бьющейся о камни.

«Гвахи рождены ночью, и Красная луна дает им силу. Гвахи – хозяева леса, и четвероногие боятся их кольев и острых камней. Когда чужаки приходят в лес гвахов, чужаки должны умереть, и гвахи выпьют их кровь. Гвахи рождены ночью, и Красная луна дает им силу».

Мужчины потрясали кольями, женщины визгливо кричали, все повторяли хором:

– Чужаки должны умереть, и гвахи выпьют их кровь…

Тогда старик, указывая на Глааву, сказал:

– Эта женщина – чужестранка. Она погибнет!

И колья угрожающе нацелились на Дочь Скалы.

Наступила великая тишина. Все ждали, когда возродится Красная луна.

Незаметно сквозь западные звезды пробилось бледное сияние, и почти в один миг на горизонте показалась безрогая Красная луна.

Старик снова заговорил:

– Красная луна, связующая нас с предками, пред тобой чужестранка. Ты увидишь, как хлынет ее кровь, ты услышишь ее предсмертный крик.

Он воздел обе руки, чтобы подать знак… и в его глазах возник страх. Из рощи терпентинновых деревьев, как муравьи из муравейника, показались темные фигуры. Они стремительно бросились вперед, издавая крики, подобные реву буйволов. Это были верхние гвахи, более длинноногие, чем нижние, пятнистые, как леопарды, но с такой же пористой зловонной кожей, с такой же вздернутой губой, открывающей острые зубы. Могло смениться целое поколение, нижние и верхние гвахи могли ни разу не встретиться друг с другом, но их неукротимая ненависть не исчезала.

Женщины разбежались, мужчины обратили колья против врага, и началась битва, где уцелевшие пожирали убитых.

Оставшись одна под остроконечной скалой, Глаава на мгновение оцепенела от неожиданности, но, поняв, что теперь смерть может обойти ее стороной, попыталась спрятаться. Сбившись в кучу, вне себя от ужаса, женщины-гвахи бежали, забыв про чужестранку. Но, обнаружив, что все они спрятались под теми же древними деревьями, двое из них инстинктивно бросились на Дочь Скалы.

Первую Глаава отбросила кулаком и, схватив вторую за волосы, поволокла ее по земле. Остальные в испуге дали пленнице убежать, и та вскоре оказалась вне досягаемости.

Она больше не чувствовала ни усталости, ни боли. Опьяненная радостью жизни, она преодолела огромное расстояние и остановилась, лишь совсем выбившись из сил.

Сквозь ветви мерцали звезды, деревья, травы; папоротники и лишайники словно парили в воздухе, колыхаясь на ветру. Раскинув руки, девушка упала на землю; усталость обвила ее как змея, и она заснула, отдавшись на волю диких зверей. Когда она проснулась, неспешная луна уже висела в зените. Хищная птица огромной бабочкой вспорхнула с ветки, во тьме рыскал какой-то зверь, а Глаава, приподнявшись, обнаружила себя в окружении каких-то странных фигур. Ближайшая к ней напоминала гору высотой в семь оленей, поросшую красным лишайником. Нечто наподобие головы заканчивалось огромной змеей, зажатой между белыми рогами длиной с десять оленьих. Четыре ствола толстенных деревьев вырастали из груди и живота.

И тут Глаава узнала мамонта. Уже тысячи лет они не селились на земле тзохов, а на земле гвахов или оугмаров их потомство с каждым веком редело. Дочь Скалы видела такого гиганта лишь однажды во время своего бегства. Образ мамонта, застывшего неподвижно в вертикальном свете луны, навсегда остался в ее памяти. Оцепенев от страха, она разглядела среди ветвей других мамонтов. На них медленно стекал лунный свет, и все они выглядели совершенно одинаково – гигантские создания настолько потрясли ее, что она оцепенела от страха.

Глаава знала, что мамонты титанически сильны и любой из них может уничтожить ее так же легко, как сама она могла бы раздавить ящерицу. Сейчас эти грозные звери спали, и было слышно, как вздымаются их бока, их равномерное дыхание. В лесу, где повсюду смерть, им ничто не угрожало: ни тигр, ни лев, ни серый медведь, ни плохо вооруженные гвахи; один только носорог изредка вызывал их на бой и пытался острым рогом проткнуть им брюхо, но мамонты сокрушали его своим весом или душили хоботом. Правда, такое случалось редко и было неведомо целым поколениям мамонтов.

Тысячелетиями предки мамонтов жили безмятежно, как в раю. Но наступала эпоха, когда на земле становилось все жарче, и потомство их убывало. Выжившие обитали в холодных торфяных болотах или на равнинах, где вода поздней осенью превращается в камень. Но они пока не подозревали о своей участи.

В их огромных головах не возникало мыслей о будущем; эти гигантские существа оставались удивительно неискушенными. Правда, летом было теперь слишком жарко для их мохнатых шкур, и, когда дни становились длинными, а свет съедал половину ночи, мамонты надолго погружались в реку, болото или озеро, чтобы освежиться. В осенние месяцы жизнь делалась легче и прохлада нежно обволакивала исполинов.

Наступил рассвет, тусклый в сравнении со светом луны, но встрепенулись птицы и озарились проблесками облака. Глаава больше не боялась. Мамонты проснулись. Пока она сама спала как убитая, один из них, тот, которого она увидела первым, – стал ее обнюхивать.

Она спала, и мамонт решил, что в ней больше нет искры, несущей угрозу другим жизням, и оставил ее лежать на крошечном клочке земли. Когда Глаава проснулась, зверь снова ее обнюхал, но уже без опаски, как знакомую. А все, что повторяется, не вызывая беспокойства или не грозя опасностью, становится для живых либо не стоящим внимания, либо дорогим. Мамонт признал Глааву, как признают существование дерева или оленя.

Она тоже чувствовала, хотя и по-другому, что повторение устраняет опасность. Когда мамонты отправились на поиски более сытной пищи, она последовала за ними, опасаясь гвахов и держась как можно ближе к тому мамонту, который принял ее. Остальные тоже постепенно к ней привыкли.

Прошел целый день. Она искала орехи, корни, мхи и папоротники, которых ей хватало для пропитания, мамонты пожирали кору, нежные стебли, травы или корневища болотных растений.

На второй день стадо настолько свыклось с ней, словно они были вместе несколько времен года. Ее запах стал таким знакомым, что они вообще забыли о ее присутствии. Мамонты во всем оказались лучше людей: никто из них не был склонен убивать или причинять страдание другим.

Они простодушно бродили, углубляясь в леса и болота, созерцая мир маленькими коричневыми глазами. Они умели отличать вредное от полезного, рядом с ними Глааве было лучше, чем среди тзохов, которые умерщвляли слабых, или даже среди оугмаров, где попадаются такие, как Хейгоун. И все же она грустила, потому что всей душой стремилась к Амхао и, помимо воли, к великому дикому воину.

Возможно, Глаава могла бы сильнее сблизиться с добродушными гигантами, держись она ближе к ним, выкапывая для них корни или собирая нежные побеги, но девушку пугали их размеры, эта странная меховая змея между огромными бивнями, ноги, которые с легкостью могли бы раздавить ее, как крохотную птичку. Она держалась на расстоянии, а они не угрожали ей и вели себя так, словно ее вообще не было.

Стадо шло к лесу, все более густому, и с каждым днем отдалялось от реки. Глаава поняла, что пришло время расстаться с ними. Ей трудно было на это решиться: ее по-прежнему терзали воспоминания – Красная луна, вечерние костры, уничтожение всего живого.

И все же однажды утром она дала мамонтам уйти. Чаща поглотила их; эти леса видели сотни и сотни тысяч подобных гигантов, которые веками впитывали соки земли и энергию метеоров.

Оставшись одна, она почувствовала, как возвращается ужас перед хищниками, и сжалась в комок под низкими ветвями. Жизнь, кишащая повсюду, не пугала ее в компании мамонтов, но теперь снова становилась опасной. Тьма наполнилась чудовищами. С плохо заточенным колом и острыми камнями она вступала в страну когтей, зубов и ядовитых жал, все ее чувства устремлялись к будущему, бесконечно изменчивому и ежеминутно готовому поглотить ее.

Как во время наводнения, она снова была без огня. Камни, которые она носила с собой, почти не высекали искр, и без пирита и кремня искры были слишком слабыми и сразу гасли.

На пути ей попались волк, гиена, дикий медведь и пантера. Волка и гиену ей удалось отпугнуть; дикий медведь и пантера позволили ей пройти. Но она пока не встретила ни льва, ни тигра, ни серого медведя, которые отступают только перед мамонтами, носорогами или огнем. Им нужно много мяса, и поэтому каждый занимает свою собственную территорию. Серый медведь встречается реже всех, он водится в горных лесах.

На востоке тусклое свечение в неверном мерцании звезд очертило силуэт, напоминающий тигра. Но это был не тигр, а великолепная, сильная и крупная львица. Светлая шерсть и круглые глаза отличали ее от полосатого зверя с овальными зрачками, но взгляд был такой же – терпеливо-выжидательный и напряженный, этим взглядом и размерами она отличалась от самца.

Возможно, она не сразу обнаружила присутствие девушки, нюх ее слабее и шакала, и волка. Львица остановилась здесь совершенно случайно – от усталости или просто помедлила, но порывы ветра сообщили ей о добыче. Теперь она знала, что человек рядом; огненный взгляд отыскивал цель. Ей уже был знаком вкус женщин и детей гвахов, ее охотничья территория простиралась на юг, и она знала, как пахнут люди. Но уже какое-то время охота была неудачной и львица никогда не бывала сыта. Голодные спазмы терзали ее брюхо, внезапная добыча могла бы утихомирить их.

Но ее смущала обрывистая скала: если существо решит сопротивляться, на склоне это сделать легче; львица смутно помнила, как одна жертва рассекла ей челюсть острым камнем, прежде чем быть съеденной. С неиссякаемым терпением она подстерегала двуногое создание, уверенная, что ему не ускользнуть.

Наконец, решившись напасть, она напряглась за скалой. Глаава видела львицу, оставаясь скрытой сама, но в давящей безбрежности ночи для нее не было путей к спасению. Когда львица прыгнет, Глаава навеки исчезнет во тьме.

Пока хищница бродила вокруг скалы, нюхала ветер, ложилась, шумно вздыхала и глухо рычала, неподвижность была оружием Глаавы. Именно ее неподвижность оттягивала момент нападения, внушала примитивному сознанию хищника непонятный страх.

Но когда львица напружинилась, неподвижность стала опасной, и, встав на цыпочки, девушка произнесла яростным голосом:

– У Глаавы острый кол, он вонзится в пасть львицы. Камни ослепят ее!

Обескураженный зверь отступил назад, размышляя.

Оставалась одна надежда: вдруг рядом с хищницей окажется другое живое существо, которое легче схватить, чем это угрожающее двуногое на скале. Но мимо не прошмыгнул никто живой, и зверь прыгнул. Острие кола сломалось о твердый череп, когти разодрали Глааве бедро, и она скатилась вниз с вершины. В отчаянии закрыла глаза: львица надвигалась и вот-вот разорвет ее…

И тут на изгибе скалы мелькнула тень.

Обернувшись, хищница увидела огромного и страшного зверя: один рог торчал из самого носа, другой – посреди морды; шкура подобна растрескавшейся древесной коре, а маленькие глазки подернуты пеленой. Уцелевший представитель грозного вида, почти канувшего в вечность, беспокойный, вспыльчивый и свирепый, он бесцельно бродил без разбора. Что-то потревожило его сон, и он пришел к скале.

Предки кошачьих, узнав носорога, бежали бы без оглядки, но удивленная львица, возбужденная ожиданием обильной трапезы, заколебалась на миг и опоздала: темная глыба уже совсем рядом. Львица выпустила когти, ударила пастью наугад, но ему, безразличному и неуязвимому, оставалось лишь сделать шаг назад; львица осталась лежать с раздавленными ребрами, с кишками наружу, из нутра недавно живого существа сочился предсмертный хрип…

Носорог стал крошить тело на мелкие кусочки, дробить кости, терзать плоть, шкуру, а затем, внезапно успокоившись, продолжил свой путь, забыв о другой жертве.

Глаава поползла вокруг скалы, из раны толчками выплескивалась кровь; опустошенная, ничего не видя вокруг, она лишилась чувств.

Когда она пришла в себя, на нее смотрел высокий мужчина:

– Хелгвор!

Он явился из бездны одиночества. И, несмотря на страшную боль и слабость, она возрадовалась, что больше не одинока. Мир водворялся во всех его равнинах, лесах и водах; и пришла сила, нежная, как утро.

Рядом с ним стояли еще двое. В лагере оугмаров Глаава узнала, что Иоук отличается миролюбием, и догадалась, что худой, осторожный и слабый Акр будет подчиняться остальным.

На какое-то время она ощутила радость присутствия человека и неиссякаемую нежность к Хелгвору.

Затем она спросила:

– Амхао?

– Мы найдем Амхао! – сказал он.

И, превозмогая лихорадку и усталость, она вверила свою судьбу великому кочевнику.