Когда Хелгвор скрылся за холмами, Глааву обуял ужас. Она растерянно смотрела на людей из неведомого ей племени: один их вид был ей невыносим.

Однако Акроун приказал воинам не приближаться к чужестранке. Она сидела в центре лагеря, и направленные на нее двусмысленные взгляды мужчин страшно ее раздражали. Она была совершенно одна, поэтому ей почти не грозила опасность, и защиты Акроуна было достаточно: все воины, лишившись своих женщин, превратились в соперников.

День тянулся уныло и бессмысленно. Страшная скука одолела людей, многих сморил сон. Акроун вглядывался в горизонт или посылал воинов на разведку, запретив уходить далеко за холмы. Вскоре они возвращались, так ничего и не увидев.

Акроун ждал и посылал новых разведчиков. Лагерь охраняли шесть дозорных, расставленных по всему периметру и сменявших друг друга: сюрпризов не ожидалось.

Вождь пребывал в мрачном расположении духа: его тяготило недоверие оугмаров, и он знал, что при малейшей неудаче оно будет расти. Тогда он потеряет главенство и будет предан смерти: его преемник Хейгоун не оставит соперника в живых.

Он чувствовал угрозу, исходившую от Хейгоуна, как если бы воин стоял рядом – огромный, как пещерный медведь, со свирепым взором и широченными плечами. Вождь также думал о Хелгворе, чьей энергией, ловкостью и силой втайне восхищался. Как бы то ни было, Хелгвор слишком молод, чтобы занять его место, и не опасен. Акроун желал, чтобы молодой воин добился успехов в бою, а затем уже расправился с великаном. Вот если бы он сам, Акроун, отвоевал женщин у тзохов, то не проявил бы ни капли жалости к противнику.

Но сможет ли Хелгвор вернуть их обратно? Тзохи превосходили их числом, а союзники у оугмаров слишком слабые! Мрачные сомнения одолевали вождя.

Наступал вечер. Ни Хтраа, ни Хейгоун так и не вернулись, и наблюдатели на вершинах холмов безмолвствовали. Возможно, разведчики пали, застигнутые врасплох. И теперь, когда весь план уже кажется бессмысленным, оугмары вернутся домой без победы, без женщин и будут влачить унылое существование без надежды оставить потомство.

И тогда вождь обречен.

Разожгли костры, распугавшие зверей вокруг. Из-за пронизывающей сырости густой туман над лагерем медленно рассеивался в темноте.

Глаава с горечью размышляла о своей участи. Несмотря на молодость, она так устала, что чувствовала себя совсем старой, и все же юношеские порывы вспыхивали внезапно, как языки пламени…

Вокруг нее один за другим засыпали мужчины; она все больше тревожилась и все сильнее опасалась тех, кто бодрствовал, поскольку их оставалось все меньше.

Показались звезды: они ярко мерцали и затем исчезали; с неба, усиливаясь, полил дождь. Реки вспучивались и заливали берега. Вода поднималась из луж; испуганные звери прятались по норам; мрачно ухали совы; протяжно и жалобно выли шакалы. Один за другим гасли костры, и ночь, непроницаемая как базальт, опускалась на набухшую влагой землю.

То тут, то там еще беспокойно шевелились во сне мужчины, но вода увлажняла шкуры, которыми они укрывались, пропитывала волосы, наполняла уши и ноздри, гасила страсти, как гасила костры.

И все же, слыша их хриплое дыхание, Глаава не чувствовала себя в безопасности. И не в силах больше выносить все это, стала отползать в темноту.

У нее не было четкого плана: она просто спасалась, словно лань, почуявшая волка, или олень, уловив запах тигра…

Как зверь, она долго и осторожно кралась, бесшумно огибая лежащие тела. С рычанием встрепенулись собаки, но, почуяв знакомый запах Глаавы, тут же снова погрузились в чуткий сон.

В конце концов она вырвалась из кольца людей и ползла все быстрее, а лагерь постепенно исчезал из виду. Не доносилось ни дыхания, ни запахов, кроме аромата земли, трав, деревьев, воды…

Она выбилась из сил и мгновение лежала неподвижно, собирая воедино мысли. Ей безумно хотелось увидеть Амхао, и это желание превратилось в потребность. Она также хотела бы вновь увидеть Хелгвора. Она любила его больше, чем осознавала сама, почти так же нежно, как Амхао.

Но он с другими; его отослали на разведку, он ничего не мог сделать; она не знает, почему он ушел, и думает, что он не мог возразить вождям. Она вспоминает чудовищную фигуру Хейгоуна. Почему Хелгвор не вернулся? Смерть витает где-то рядом.

Она снова ползет… С неба льются потоки дождя, его шум заглушает все звуки. Даже шакалы затихли. Глаава оцепенела, она не может шевельнуть ни рукой, ни ногой… Нет больше ни времени, ни пространства, все тает в темной ночной воде – она заливает саванну. Вот уже достает беглянке до груди, и та не знает, куда ей ринуться: холодная влага проникает всюду, заливает все вокруг.

Она натыкается на что-то твердое и подвижное; Глаава понимает, что это пирога. Она хватается за нее, притягивает к себе и, уже стоя по шею в воде, все же забирается в лодку. Внутри лежат весла, она гребет наугад, и плавное скольжение несет ее, то ускоряясь, то замедляясь.

Время течет так монотонно и в такой темноте, словно Глаава погружена в вечность: она гребет, движимая неясным инстинктом, потом останавливается, дрожа с головы до ног. Ее тяготят тревога и бесконечное одиночество.

Никого вокруг. Только бескрайняя вода, только непроницаемая тьма. Между облаками едва заметно поблескивают звезды. Кажется, уж лучше бы рядом храпели эти отвратительные дикари.

Она плохо понимает, что происходит, она вообще понимает все меньше и меньше. Инстинкт самосохранения, казалось, затопил ее, как воды затопили землю. Пройдет еще много времени, прежде чем, дрожа и выйдя из оцепенения, она начнет действовать – безотчетно и почти без надежды.

Но пока она погружается в сон, похожий на беспамятство, – ледяной сон, от которого она пробуждается толчками. Рассвет еще не наступил, но ливень прекратился. Разверзаются облака, она видит крошечные проблески, мерцания светящихся точек, которыми усеяна вершина мира после угасания дня.

С ними вновь открылся простор: Глаава замечает какое-то движение на глади вод, и оно что-то означает – но ей пока непонятно, ведь ей не виден берег.

В конце концов наступил рассвет – горстка белого пепла, брошенная в глубины неба. Она росла, и с ней ширилась радость жизни. Вдали Глаава уже различала растительность и скалы, и по тому, что течение несло ее вперед, она догадалась, что каноэ плывет по реке. Вскоре она уже в этом не сомневалась; надежда встретиться с Амхао на Красном полуострове успокоила ее.

Чтобы уплыть как можно дальше от оугмаров, она гребла, несмотря на усталость, пока силы окончательно не покинули ее. Только тогда она осмотрела лодку: на дне лежали лишь колья и камень. Острие кола совсем затупилось, охотиться с ним можно было только на мелких животных.

Она долго еще дрожала от холода, затем солнце согрело ее и тело вновь обрело гибкость, в ней заиграла горячая молодая кровь, – казалось, Глаава могла бы теперь сокрушить горы.

– Я скоро снова увижу Амхао! – уверенно сказала она.

Каноэ медленно плыло по огромной реке. Глаава держалась ближе к левому берегу, так безопаснее, если ее вдруг настигнут преследователи. Она была голодна и искала бухту, куда могла бы причалить. В череде скал заметила пологую площадку, в скале зияла ниша. Убедившись, что ни один зверь не претендует на это укрытие, Глаава затащила лодку в расщелину и привязала ее кожаными веревками оугмаров.

Через расщелину можно было выбраться на берег, и Глаава захватила кол для защиты и охоты.

По проходу в базальтовой скале она выбралась на сушу, куда не достала вода: узкая саванна вела к неприступным лесам, что росли еще до рождения гвахов, Сынов Ночи.

Глаава боялась не столько зверей, сколько леса, его неведомых опасностей. Когда они бежали с Амхао, одно лишь присутствие сестры и ее ребенка заполняло весь мир. Теперь Глаава была одна, и в необъятности реки и леса таились враги.

Она колебалась, прежде чем войти в лес, но в саванне было тихо, лишь где-то вдали в недосягаемости скрывались звери.

В лесу Глаава нашла белые грибы, те, что ели тзохи. От них омерзительно пахло заплесневелым деревом. Она съела два, чтобы утолить неудержимый голод, затем ее охватило отвращение, и она стала мечтать о костре. Но все было сырым, и даже, имея сухую траву и два камня, вряд ли удалось бы высечь достаточно искр, разве что один из камней – пирит[20].

На нижней ветке смоковницы возникли две белки. Спрятавшись за молодым деревцем, Глаава разглядывала зверушек в рыжевато-серых шубках, с кисточками на ушах, пушистыми длинными хвостами. Крысиные глазки матово блестели, в каждом движении сквозила воздушная грация. С луком или копьем она, возможно, попала бы в одну из них…

Белки спокойно что-то грызли, не замечая в куче листьев приближающуюся смерть. Там затаилась рысь – странная кошка с треугольными ушами, раздвоенной бородой и пятнистой шерстью. Она подкралась бесшумно, как филин в ночи.

Белки заметили ее внезапно, в испуге прыгнули, но зверь молниеносно обрушился на них и двумя ударами лап сломал им спины. Обе рухнули на землю, и рысь, соскользнув по стволу, спустилась за ними.

И увидела перед собой девушку.

Решив, что у нее пытаются отнять добычу, рысь рассвирепела, глаза вспыхнули желтым огнем, и она с хриплым ревом выпустила когти.

Глаава выставила вперед затупившийся кол.

Рысь оценила Глааву: ее размеры и вес, вспомнила гвахов, которых встречала в родном лесу. Они были сильнее волков и дрались странными когтями, которые выпускали далеко перед собой. Рыси всегда от них прячутся. Но гвахи еще никогда не забирали их добычу.

– Глаава сильнее рыси! – крикнула девушка.

Рысь зарычала, и Глаава метнула кол. Тогда, отступив в бешенстве, рысь в три прыжка скрылась в подлеске.

Одна из белок умирала, другая уже не шевелилась: этой добычей Глаава могла бы бросить вызов невидимым силам, чья задача – уничтожить людей.

Подняв беличьи трупики, она вернулась в лодку и перебрала камни, надеясь найти пирит, но нашла только известняк и гранит.

Каждая травинка была все еще пропитана водой, и все же Глаава собрала веточки, чтобы высушить их на солнце.

Одна из белок словно отдала ей часть жизненной силы, но спать все равно хотелось. Глаава искала укрытие и не находила: на берегу реки могли оказаться любые дикие животные; в лесу не было достаточно густых зарослей. Если уснуть в каноэ, тигр и лев настигнут ее одним прыжком. Каноэ было слишком тяжелым – поэтому Глаава не смогла бы сама перевернуть его и спрятаться, как они делали с Амхао, не найдя надежного места для ночлега.

Остров был бы лучшим убежищем, но река полностью затопила мелкие островки, а от больших виднелись только холмики. Глаава предпочла бы островок без хищников и с грустью вспоминала их с Амхао пещеру в скале.

Каноэ снова отправилось в плавание и быстро понесло по бурным волнам хрупкого человека-зверя.

Спустя какое-то время Глаава заметила два разных по размерам островка. Тот, что побольше, разделялся на два узких мыса по краям поросшего кустарником плато. Но, увидев крокодилов и змей, которых наводнение загнало на середину острова, она передумала высаживаться. Второй остров был поменьше, очень скалистый и казался гостеприимнее: редкие деревья и колючие травы не выдавали присутствия нежелательных обитателей.

Между двумя валунами, пригодными для укрытия, оставался узкий проход, через который не пролез бы ни тигр, ни лев, ни серый медведь. Впрочем, для этого им пришлось бы сначала доплыть сюда, что казалось Глааве невозможным. И, решив, будь что будет, она причалила к острову.

Глаава проснулась, когда солнце уже стояло низко над горизонтом. Желтое зарево разрасталось над лесами на правом берегу, над рекой струился мягкий золотистый свет. Старый, безобразный и миролюбивый бегемот дремал на мелководье; качалась ветка, на ней сидела и пела птица, раздувая горлышко-волынку; какое-то племя насекомых сгруппировалось то ли для работы, то ли для нападения.

И снова Глаава ощутила страх одиночества, слабость и отчаянно захотела оказаться рядом с Амхао и большим оугмаром. Обойдя островок, она нашла пирит и валежник. Собранные веточки уже высохли, огонь охватил их, обглодал и перекинулся на хворост. Пламя билось в клубах дыма, казалось, почти умирало, коварно забиваясь в щели и скаля красноватые зубы. Но наконец огонь взял верх, овладел ветками, отстояв свою разрушительную и спасительную жизнь.

Глааве стало не так одиноко, и, поджаривая мясо второй белки, она даже почувствовала радость.

Было уже поздно пускаться в плавание: огромное алое солнце, казалось, поглотило на западе весь лес, над которым завис еле заметный полумесяц – с наступлением ночи он лишь на мгновение осветил землю.

Опасность погони, казалось, миновала: наверняка оугмары бросят все силы на битву с тзохами.

Рано утром ее разбудил треск, и при свете звезд она различила голову зверя, грызущего беличьи кости. Он был мелким, размером с молодую лису, с острыми ушами и глазками-светляками.

Поля небесной тверди все еще были украшены светящимися звездами-цветами: в их слабом сиянии Глаава узнала шакала. Он, должно быть, еще был совсем маленьким, и его присутствие на островке было необъяснимо. Скорее всего, шакала принесло сюда потопом, выбросило на берег волной и прибило к этой пустынной скале. Был ли он один? В темноте Глаава разглядела только таинственную хищную птицу, летящую над рекой.

Она не прогнала шакала, но прислушалась к тому, как громко стучат его зубы, обгладывая кости: настойчивость зверя показывала, насколько он изголодался.

Глааве больше не хотелось спать, она медленно поднялась. Шакаленок убежал, и она уже жалела об этом, но вдруг увидела, как он крадучись возвращается, не отрывая глаз от ветвей, которые наполовину скрывали неизвестного ему двуного зверя.

Он снова захрустел костями, потом нашел беличью шкурку и принялся с остервенением ее жевать. Его присутствие обрадовало девушку; да и он сам, находясь в том возрасте, когда недоверие еще не укоренилось в натуре, привыкал к запаху Глаавы. Он быстро пугался, но также быстро снова был готов общаться, если ему не угрожала опасность.

Мелкие звезды бледнели и гасли, крупные мерцали все реже, а на правом берегу, вдали, где оугмары преследовали тзохов, белая пелена рассеивалась так медленно, что, казалось, навсегда останется висеть над кромкой воды. Она разошлась, когда уже поблекли леса и огромный костер устремил свой ровный огонь в облака, и небо стало безбрежным.

Ожили дневные звери, защебетали птицы, обращаясь к горнилу, в который раз прогнавшему холод, тьму и смерть.

Шакал тонко, жалобно тявкнул. Он убегал и возвращался, полный изящества, – рыжеватая, более светлая шерсть на груди, подвижные и тонкие ушки, стройные лапы. Во всех его движениях сквозила неуклюжая грация детенышей, которые продолжают расти. Глядя на него, девушка испытывала необъяснимую нежность.

Она снова проголодалась, но в реке не было съедобных для нее растений. Тзохи умели ловить рыбу с помощью гарпуна, а иногда и руками. Замерев у воды, Глаава разглядывала проплывающих мимо окуней, щук, форелей… Силы ей вернула черепаха. Она вскарабкалась на камень и, опустив змееподобную голову, искала в воде добычу – и сама попалась. Голова спряталась, остался только панцирь, похожий на обтесанный камень.

Глаава развела костер и испекла черепаху. Шакал все еще рыскал поблизости, то убегая в испуге, то возвращаясь с надеждой.

Ему перепали черепашьи внутренности, и он окончательно уверовал в могущество Глаавы, поэтому примкнул к ней, как к себе подобным. Он ластился, не боялся прикосновения легкой руки, но, когда девушка повела его в каноэ и он почуял воду, в зрачках вспыхнул страх. Но очень скоро он привык к каноэ, согласный в бесконечных случайностях, уготованных жизнью и смертью, разделить судьбу человека.