Хелгвор еще спал, когда занялся день. Усевшись возле догоревшего костра, Хьолг задремал.

На деревьях и на земле царила радость. Всякий раз кажется, что ночь будет вечной, потому что вокруг рыщет смерть и слабые боятся оказаться во чреве сильного… И когда тьма побеждена, надежда не знает границ, птицы щебечут во все горло, славя спасительное солнце.

Хьолг осторожно коснулся руки Хелгвора. Тот рывком вскочил: как зверь, он всегда был настороже и уже держал в руках дубину.

– Глаза Хьолга устали видеть, а уши – слышать! – сказал ребенок.

– Хьолг может спать, – ответил воин.

Огромное солнце струило янтарный свет сквозь ветви деревьев: оно растопило туман, и ветерок разгонял его теперь по верхушкам деревьев. Бойня закончилась, от тзоха и тигра остались лишь кости, плоть исчезла, но медведь еще был жив и мог напасть в любую минуту.

Хелгвор вдыхал свежий, живительный воздух, его молодое тело ликовало от счастья, победа наполняла неиссякаемой силой. Взглянув на женщин и ребенка, он сперва решил, что Амхао мертва, но заметил, как ее грудь слегка вздымается и опускается. Глаава, ослабевшая от потери крови, дремала рядом.

Волк и собака, проснувшись от голода, обратили к Хелгвору доверчивые взоры: они получили свою порцию вяленого мяса, и, разведя костер, оугмар приготовил еду людям.

Волшебная энергия пищи усиливала радость жизни и тихую нежность в душе воина: эти женщины и дети, волк и собака, спасенные его отвагой и его руками, казались ему продолжением его самого.

Когда солнце разорвало дымку тумана, Хелгвор перелез через ограду и нашел скелет тзоха рядом с остовом тигра, который заканчивали обгладывать хищные звери; при виде воина серый медведь поднял голову, уже кишащую насекомыми. Глаза его заволокла пелена, зияющие раны гноились, его конец казался неизбежным.

Хелгвор остановился, чтобы посмотреть на него, и из пасти зверя, словно через силу, донесся угрожающий рык.

– Большой медведь теперь не будет охотиться! – сказал кочевник. – Он давно нагонял страх на лошадь, оленя, лося и даже зубра. Он убил тигра. Большой медведь почти так же силен, как мамонт… И большой медведь умрет!

В те времена мужчины уже любили обсуждать события, а оугмару особенно нравилось произносить слова вслух.

– Большой медведь умрет! – повторил охотник. – Его разорвут шакал, волк и гиена. Но его плоть полезна и человеку, у оугмара уже не хватает запасов, чтобы прокормить женщин и детей. Большой медведь отдаст ему свою плоть.

Мимо на расстоянии стрелы проскакала лань. Хелгвор неожиданно решил, что лучше оставить лань в живых, ведь она породит другую жизнь, и, вынув дротик, выбрал место, откуда мог поразить гиганта в самое сердце.

Дротик глубоко вошел в шкуру; медведь захрипел в агонии, но был так слаб, что даже не вздрогнул.

– Большой медведь страдал бы до заката! – продолжил сын Хтраа. – И может быть, волк и гиена сожрали бы его живьем.

Он закончил собирать на земле стрелы, брошенные вещи тзохов, пару дротиков и три бронзовых топора, затем вернулся к медведю, срезал две ляжки и несколько кусков мякоти. Шкура была красивой; возможно, он снял бы ее потом, если бы позволило время.

От жажды пересохло в горле, он поискал и нашел источник, напился и вернулся в укрытие. Было тихо; собака и волк снова заснули, но проснулась Глаава. Ее неглубокие раны больше не кровоточили, но, склонившись над Амхао, она в отчаянии причитала.

– Амхао не умрет! – сказал воин.

Глаава поняла его жест, и ее залитое кровью лицо озарилось улыбкой. Заметив, что руки почернели от запекшейся крови, она решила их помыть. К тому же ей хотелось пить, догадался Хелгвор и указал в сторону леса:

– Хелгвор нашел источник.

У них было три больших бурдюка из цельных шкур, один его собственный, два других он нашел у мертвых тзохов. Он жестом показал, что пойдет наполнить их водой, Глаава хотела отправиться с ним, но ее ноги еще плохо слушались.

– Хелгвор пойдет с Хьолгом.

Он взял с собой и животных.

Глаава утолила жажду, потом спряталась за большим камнем, вымыла руки, лицо и грудь. Тем временем Хелгвор поджарил мясо, и когда Глаава наелась, он с удовольствием стал разглядывать ее светлое лицо и глаза, в которых мерцали отблески рек.

– Почему она не похожа на тзохов? – спрашивал он себя.

Обернувшись к Амхао, он сравнивал ее крупную голову, тяжелое лицо и массивные челюсти с тонкими чертами младшей сестры. Непонятно почему, но они так же сильно разнились цветом кожи. У Амхао – цвета дубовой коры, тогда как у Глаавы – почти белая, как цветок катальпы[19]. Амхао была приземистой, сложением похожа на самку кабана; Глаава – гибкая, как молодая лань, высокая и подвижная…

– Амхао – дочь Скалы, а Глаава похожа на девушек Синей Реки и Зеленых Озер.

Гордый тем, что спас ее, и охваченный непостижимой нежностью, такой же эфемерной, как запах утра, он восхищался еще и тем, как она сражалась – с мужеством и мастерством истинного воина.

Тем временем Амхао проснулась от плача ребенка. Она узнала сестру, хотя еще не совсем пришла в себя.

– Амхао спасена! – повторяла Глаава. – Великий воин Реки уничтожил тех, кто хотел убить нас!

Молодая женщина слушала, но плохо понимала. Все кружилось и мелькало у нее в глазах, и она повторяла лишенным выражения голосом:

– Амхао спасена…

Жадно выпила воды, но не смогла проглотить ни кусочка мяса, и, пока Глаава мыла ей лицо, она снова заснула.

Хелгвор размышлял так, как должен размышлять воин: об опасности, врагах и зверях. Он не собирался преследовать противника, рассчитывая, что Глаава поведет его племя за собой и укажет дорогу, но что стало с шестым тзохом, если ни волк, ни собака не могли учуять его?

Он не мог уплыть на каноэ; местами течение было слишком бурным, даже если бы лодкой управляло сразу несколько человек, а один гребец в большом каноэ совершенно бессилен. Сможет ли тзох добраться до своих пешком? Путь достаточно долгий, особенно для раненого.

Оугмар обратился к ребенку:

– Слушай! Хелгвор с собакой и Хьолг с волком пойдут искать след раненого человека Скалы. Хелгвор уйдет не так далеко, как Хьолг, он должен следить за укрытием. Хьолг не будет сражаться, когда увидит тзоха, он вернется.

– Человек Скалы ранен, – сказал ребенок. – Наверное, волк сможет убить его.

– Хьолг не будет сражаться! – повторил приказ Хелгвор. – Хьолг останется невидимым. И вернется, когда зайдет солнце.

Ни один воин не умел лучше мальчика прятаться в траве, папоротниках или кустах.

– Хьолг спрячется, как лиса! – ответил тот.

И они пошли искать след. Время от времени Хелгвор возвращался к каменной ограде, а Хьолг совершал долгие вылазки в лес на разведку. Его необыкновенная память и умение ориентироваться помогали ему представить все обходные пути, какими мог уйти тзох.

Здесь прошло много крупных зверей, но след человека оставался неуловимым. Хьолг двинулся в сторону реки и болота, но далеко отклонялся то вправо, то влево.

Волк помогал: хотя мальчику он подчинялся не так беспрекословно, как Хелгвору, но рыскал по сторонам и возвращался.

Следы беглеца ребенок и зверь обнаружили почти одновременно. Много отпечатков осталось на сырой земле, в которой увязали ноги. Наверное, тзох думал, что ушел далеко от погони и даже не пытался скрыть следы.

Хьолг дал волку запомнить запах и возобновил погоню, соблюдая предельную осторожность. Зрачки его ястребиных глаз расширялись в темноте. Огромная гордость наполняла его душу воина.

Наконец он заметил тзоха: тот лежал на земле, ослабевший, изможденный и ожесточенный, его лихорадило от раны, он с тоской думал о поражении Камра и сообщников. Сокрытый во тьме, он был свидетелем схватки, а когда соплеменники потерпели поражение, ушел в лес.

Он почти не спал, резко просыпался, охваченный паникой: правая рука больше не слушалась, и, хотя бронзовый топор еще оставался при нем, воин превратился в беспомощное животное.

Утром у него кружилась голова, в ушах звенело: казалось, он слышит тайные угрозы – дурной знак, часто предвещающий смерть раненым воинам…

Шумело громче по мере того, как солнце нагревало ветви; Тзоум, сын Элафа, приложил к ране травы, но они не принесли облегчения: рана почернела и горела; рука пульсировала так же громко, как стучит в груди сердце.

Потом, лежа под платаном, он вдруг испугался, что остался один, вдали от пещер и воинов. Поражение угнетало Карма словно еще одна рана: его род угасал, и это причиняло почти физическую боль. Он вспоминал их победоносный поход, истребление стариков и детей – ведь прежде всего нужно уничтожать потомство врага, – снова видел, как они похищали женщин и ту, которая должна была достаться ему.

– Тзохи – самые сильные, – произнес он, чтобы придать себе мужества и потому, что гордился и дорожил своим родом.

Прячась в кустах, Хьолг вздрогнул: он узнал человека, который захватил в плен его мать и убил деда. Хьолг был так мал, что уже забыл о своем горе, но при виде тзоха воспоминания ожили во всей своей ужасающей ясности и привели мальчика в ярость.

Он размышлял:

– У тзоха нет копья… и больная рука. Хьолг и волк – намного сильнее.

У толстого и приземистого воина, коротконогого и длиннорукого, было тяжелое лицо: курчавые волосы закрывали низкий лоб и брови; глаза широко расставлены и тянулись к вискам, как у буйвола. По силе он, должно быть, мог сравниться с огромным кабаном.

Ребенок сдержал волка и решительно сказал себе:

– Хьолг не будет сражаться. Но тзох забрал мать Хьолга.

Волк учуял запах воина, ставший сильнее из-за раны, и вспомнил другого, кого задушил накануне. И вдруг вырвался из рук ребенка и стал красться к подножию дерева, возле которого лежал тзох. Волк двигался бесшумно, как ночные птицы, но спугнул зайца, и тот ринулся бежать со всех ног.

Тогда тзох обернулся, увидел волка и, взяв топор в левую руку, сел и гордо выпрямился:

– Тзоум убил десять волков. Волк трусит как косуля при виде топора тзоха. Тзоум смеется над волком!

Глаза волка светились; глаза Тзоума блестели от лихорадки. Человек лгал: ему было страшно.

Ему было страшно, потому что он лежал на чужой земле, потому что чужие голоса все громче звучали в его ушах, потому что Камр погиб, хотя был очень сильным, а волк вел себя странно.

– Тзоум принесет кровь в жертву Сокрытым жизням! – пообещал он.

Волк скользил вокруг человека. У него были мощная шея и великолепные острые зубы: он злобно скалился.

Тзоум взмахнул острым бронзовым топором:

– Тзоум убивал волков покрупнее, чем этот черный.

Прислонившись к стволу платана, он не заметил Хьолга, ужом ползущего к нему по земле.

Волк почувствовал слабость человека и, увидев приближение Хьолга, не двинулся с места, только глядел искоса.

Сын Элафа, уверенный, что испугал зверя, закричал еще громче:

– Тзоум может раздробить голову волка одним ударом топора…

Острая боль в бедре заставила его вздрогнуть; его поразило копье Хьолга. Раненый воин отвернулся от волка, и в ту же секунду тот прыгнул ему на шею.

Тут мальчик выдернул копье из ноги воина и ударил снова; тот рухнул, а зверь придушил его… Перед глазами Тзоума промелькнули скалы, пещеры, воины и женщины, и он погрузился во мрак агонии. Волк слизывал его теплую кровь.

Хьолг, вспомнив, что говорили и как вели себя воины, пронзительно выкрикнул:

– Хьолг и черный волк убили великого воина. Хьолг и волк – самые сильные!

Ребенок вернулся в укрытие с бронзовым топором и меховой набедренной повязкой тзоха и сказал:

– Хьолг не хотел сражаться. Но не смог удержать волка. Тзох забрал мать Хьолга. Хьолг дважды пронзил бедро тзоха, а черный волк задушил его.

– Это хорошо, – сказал Хелгвор, положив руку на голову мальчика. – Хьолг станет воином и даже вождем, когда придет время!

Безграничная радость наполнила душу ребенка.

Два дня спустя раны Глаавы затянулись – подсохли и не кровоточили. Ей было почти не больно, разве что по ночам, и она уже могла ходить, не чувствуя усталости. Амхао выздоравливала медленнее, однако молодость брала свое – она тоже возвращалась к жизни.

Между мужчиной и двумя женщинами уже зарождались соединявшие их привычки. Женщины восхищались его силой, могучим сложением и мужеством.

Следуя инстинкту предков, Амхао была полна покорности, готова подчиниться приказу того, в ком чувствовала хозяина. Глаава отличалась от сестры, как волчица от лани: в ней жил вольнолюбивый дух, тот самый, который вывел ее из смертоносных пещер, помог одолеть одиночество и сражаться как воин.

Восстав против несвободы, она держалась с Хелгвором как равная. Он восхищался ее отвагой, инстинктивно ощущал ее гордость и проявлял уважение. Кроме того, он смущался, общаясь с девушкой, и это чувство было так приятно, что он и не помышлял с ним бороться.

Они объединили свои знания и умения: Глаава лучше управлялась с иглой и могла шить; Хелгвор мастерил надежное оружие и мелкие орудия из камня, рога и кости.

Но оружия и без того хватало: копья, дубины, бронзовые топоры, луки и стрелы, доставшиеся от тзохов; Хелгвор наточил стрелы и лезвия.

Слова и жесты от повторения становились все понятнее.

Глаава осваивала язык оугмаров; в памяти всплывали почти забытые рассказы ее бабушки – они помогали понимать чужие слова. Хелгвор же почти не пытался вслушиваться в ненавистный ему язык тзохов.

Вскоре он узнал, что Амхао была предназначена для жертвоприношения, поэтому Глаава заставила ее бежать, что тзохи живут выше по течению реки, более чем в двух лунах пути от оугмаров.

После смерти матери у Глаавы остались лишь тяжелые воспоминания о прошлом, если не считать тех, что были связаны с Амхао; теперь она возненавидела тзохов еще сильнее, чем прежде, понимая, что если они попадут им в руки, те безжалостно расправятся с ними. Так ее судьба стала неразрывно связана с судьбой сына Хтраа.

В присутствии Глаавы кочевник испытывал совсем новые для себя ощущения. Юные оугмары получали право быть с женщиной позднее, чем тзохи, – начиная с возраста, установленного старейшинами. Дочерей строго оберегали и, чтобы получить достойное потомство, соединяли только с теми, кто решительно вел себя на охоте или в сражениях. Поэтому, хоть и предчувствуя любовь, Хелгвор оставался неискушенным.

Глаава знала об этом больше, ибо тзохи подчинялись грубым и чувственным инстинктам – но то, что ей было известно о союзе мужчины и женщины, наполняло ее ужасом. Вождь, или Урм, или кто-то из старейшин разбивал камнем четыре зуба девушки, верхние и нижние клыки, что означало: раз женщине суждено стать спутницей воина, она должна быть обезоружена. Затем воин выходил вперед и бил женщину по голове, и когда союз был освящен, та становилась его рабыней. Она работала на мужчину и детей; он мог избивать ее и даже убить, не понеся никакого наказания – ведь тот, кто должен был отомстить за нее, брат ее матери, получив выкуп, отказывался от всех прав на племянницу.

Эти обычаи наполняли Глааву ужасом. Она боялась того дня, когда ей предстояло вытерпеть мучения, того самого дня, когда ее отдадут Кзахму, зловонному Черному Вепрю, она также знала, сколько издевательств уже выпало на долю Амхао.

Обычаи оугмаров, казалось ей, должны походить на обычаи Людей Скалы. На самом деле нравы оугмаров не были такими жестокими. Племени было присуще больше снисхождения. Они не ломали зубы женщинам. Те, кто хотел обручиться с девочкой-подростком или вдовой, должны были получить разрешение матери и брата матери или того, кто стал преемником умершего дяди.

Затем юноша должен был отыскать девушку, преследуя ее, но, сперва выждав время, чтобы она успела пройти три тысячи локтей. Девушка в это время старалась остаться незамеченной, в зависимости от хитрости или намерений, в камышах, в кустах или на ветвях дерева. Воин искал ее и должен был найти в точно установленный срок. Если ему это не удавалось, то приходилось ждать новую луну, а затем повторить испытание. Правда, за это время мать или дядя могли подыскать невесте другого жениха. Если же воин находил ее с первого раза, часто при молчаливом соучастии девушки, то платил выкуп – оружием, блестящими камнями, звериными шкурами, а затем их брак заключался в присутствии старейшин и вождей.

Глаава не знала об этих обычаях. Ей нравилось проводить время с Хелгвором, она восхищалась его статью и лицом, но не могла представить себе, чтобы этот юноша из далекого племени стал бы ее спутником на всю жизнь. Да она и не желала иных отношений, кроме той неопределенной и нежной связи, которая возникла между ними.

А он вообще ни о чем не думал. У него замирало сердце, когда на него обращались большие глаза, в которых смешивались голубой цвет реки и рыжеватый – увядших листьев; он вздрагивал, когда густые волосы, вымытые водой из источника, касались его руки или плеча; ему нравились ее зубы, блестящие, как у молодого волка, ее упругая походка и стройная шея, но он не думал о будущем, опьяненный терпкими, как запахи, ощущениями.

Возможно, он был спокоен, потому что рядом не было других мужчин и в нем не пробуждалась ярость, ослепляющая оленей, лосей и птиц.

Иногда выпадали столь сладостные часы, что кочевник забывал о существующих в мире угрозах. Особенно по утрам, когда волны света разгоняли туман, необъятные и зыбкие сновидения окутывали огромные платаны, резные папоротники и журчащие текучие воды.

Теперь Глаава стала смыслом его жизни, страшной тайной, которая удивляла и волновала его. Напоминая себе, что она принадлежит чужому племени, он испытывал превосходство и думал, что она могла бы стать его рабыней, но стоило ему снова увидеть блеск ее рыжеватых глаз, он ощущал в себе удивительное для него самого смирение.

Скоро они нашли и каноэ женщин, и каноэ тзохов – то было больше и быстроходнее. На шестой день, когда к Амхао вернулись силы, беглецы покинули убежище за гранитной стеной.