Луна достигла размеров солнца, затем съежилась, исчезла, потом вытянула свои тонкие рожки и снова стала расти, восходя каждый вечер над водой и пустошью. Глаава и Амхао двигались вниз по реке.

Амхао умела находить съедобные растения и плоды, разжигала и поддерживала огонь искуснее, чем Глаава; зато у той был более чуткий нюх на зверей. В детстве она научилась метать обтесанные камни и копье, у нее была твердая рука, зоркий и меткий глаз. Каждый вечер она приносила к костру свежее мясо.

Бо́льшую часть дня женщины плыли на каноэ, избегая встреч с медведями, львами и леопардами. Вечером они находили скальный навес или пещеру и разводили костер, отпугивая плотоядных. Нередко устраивали стоянку на острове посреди реки. Если на нем водилось много дичи, они задерживались на два-три дня и тогда остерегались огромных гидрозавров…

Девушки смастерили несколько копий, две дубины, два дротика, и пусть не столь искусно, как делали оружие воины, ими можно было пользоваться. Глаава их только начерно обтесывала, а более терпеливая Амхао оттачивала с неутомимой тщательностью.

Так с каждым днем они становились все больше готовы к борьбе: энергия и смелость Глаавы вселяли мужество в старшую сестру, которая послушно упражнялась в метании стрел и камней.

Они почти не боялись пантер, леопардов или гиен, но, заслышав хриплый вой тигра или прерывистое рычание серого медведя, опустошающих степи и леса, чувствовали беспомощность. В те времена, когда они вместе с сородичами искали убежище в пещерах, их защищали сильные воины: племя храбро сражалось с хищниками. Эти воспоминания все чаще посещали их с приходом сумерек, когда их окружали тени: вокруг костра двигались неясные фигуры, и даже звезды, казалось, несли с собой угрозу. Амхао вздохнула, подумав о Цаухме, своем наставнике, от которого она родила ребенка:

– Цаухм силен! – прошептала она.

Этот стон, проникший прямо в душу, пробудил в Глааве отвагу и гнев.

– Амхао забыла, что ей было суждено умереть! – недовольно произнесла она. – Ее кровь уже давно бы засохла на камнях! Тзохи хуже, чем тигры и львы!

Однажды вечером у реки остановился голодный медведь. Еще накануне травоядные учуяли его тяжелый запах: напрасно он прятался среди скал, залегал в кустарнике, скрывался в высокой траве: сайгак, благородный олень, антилопа, муфлон, бородатый козел различали его запах среди листвы, трав, земли и аромата цветов.

Он был голоден и от этого становился все злее, его темная, хмурая, свирепая натура бесновалась от хитрости и ловкости добычи. Возникнув перед пламенем костра, он разверз пасть в рычании, потряс лапами, и стало слышно, как скрежещут огромные когти. Свирепые глаза горели вожделением при виде двух женщин и ребенка. Казалось, что шкура, тяжелыми складками спускаясь на грудь, велика ему; каждое движение обнаруживало его могучую силу; грозная стать выдавала привычку побеждать.

Он то прохаживался возле костра, то вставал и покачивался, ярясь и озираясь. Женщины и ребенок скрылись под навесом скалы, костер целиком заполнял проем каменной арки, и хотя хищник мог бы преодолеть его одним прыжком, сердце его почему-то билось тревожно, вселяя сомнение. Когда он приблизился к пещере, ему пришлось прикрыть веки от языков пламени, и страшный жар грозил обжечь ноздри.

Глаава поддерживала огонь, кидая в костер сухие ветки. Каждый раз, когда чудовище наступало, она отгоняла его горящим факелом. Тогда зверь рычал, ошеломленный нападением, обнажая острые клыки.

Одни звезды расцветали на небе, другие погружались во тьму, но упрямый медведь не отступал, и женщины с ужасом наблюдали, как тает груда смолистых веток, с таким трудом собранных в сумерках. Они старались расходовать их как можно экономнее, но огонь неизбежно должен был угаснуть прежде, чем Красная звезда достигнет горизонта. И тогда хищник раздробит зубами их истекающие кровью тела.

Время от времени Глаава потрясала копьем, но остерегалась метать его, понимая, что ей не поразить хищника в сердце, а рана лишь вызовет у него слепую ярость.

Хворост кончился; угасли последние огоньки костра, багровые угли потемнели, и зубы Амхао стучали от ужаса.

Глаава готовилась к решающей битве. Колоссальная фигура продвигалась вперед во мраке… Уже какое-то время справа от скал раздавались вой и вопли. Шум нарастал. Из темноты показалось какое-то крупное животное – оно скакало, прихрамывая, и медведь распознал в нем лошадь. Раны на ноге замедляли ее бег, и не успела она преодолеть и ста локтей, как откуда ни возьмись появились два больших волка, потом трое других, потом свора шакалов. С радостным рыком медведь бросился вперед. Лошадь в диком страхе остановилась: пятеро волков преграждали ей дорогу на восток, а скалы и медведь на давали отступить на запад.

Она взвилась на дыбы и кинулась к югу, за ней вперевалку, тяжелыми и стремительными шагами спешил медведь, за ним мчались разъяренные, не терявшие надежды волки; лошадь, окропляя след кровью, бежала все медленнее; ее раненая нога еле двигалась. А хищные звери вокруг стремились уничтожить эту испуганную жизнь…

Вскоре медведь подобрался к добыче так близко, что волки завыли от разочарования, а несчастное травоядное видело перед собой лишь оскаленные клыки, готовые растерзать. Еще недавно вокруг был простор, пьянящая саванна, где лошадь так долго спасалась от хищников благодаря чутью и быстрым ногам. Теперь это пространство между голодными зверями и застывшей отяжелевшей лошадью сокращалось; раздался предсмертный стон: медведь перегрыз ей горло; кровь брызнула, обагряя рыжую шерсть; самый смелый из волков напал сзади.

Темные глаза жертвы сделались странно задумчивы, образ просторов померк, и медведь, рыча, чтобы не подпускать страждущих, стал пожирать умирающую лошадь, упиваясь кровью: покидавшая ее жизнь словно волной переливалась в тело победителя. Вокруг волки, собаки, шакалы и гиена ждали, пока самый сильный оставит объедки их ненасытным гло́ткам.

Эта свирепая ночь заставила женщин быть еще осторожнее. Когда становилось небезопасно, они переворачивали каноэ вверх дном и прятались под ним. Это укрытие приводило в замешательство неповоротливые умы зверей. Между землей и краями каноэ оставались зазоры, и, высунув наружу дротик, удавалось кольнуть вынюхивающую морду или копающую лапу: раненные тайным невидимым врагом, звери в испуге отступали. Глаава и Амхао старались не задевать крупных хищников, чтобы не разозлить их.

Чаще всего на них пытались напасть волки, гиены, шакалы. Однажды появился тигр, несколько раз – лев; но долго не задерживались, то ли сомневаясь, то ли потому, что их влекла другая добыча. Часто беглянкам удавалось спастись от набегов зверей в зарослях среди колючек.

Чем дальше они уходили от племени, тем дольше отдыхали на привалах. Они делали колья на манер тзохов и окружали частоколом свое убежище. На островах они были почти в безопасности; иногда проскальзывали в расщелины скал, недоступные для крупных хищников, а если находили пустую пещеру, вход в которую было легко перегородить, то проводили там по несколько дней.

Целый лунный месяц прошел после их бегства, и женщины решили, что ушли достаточно далеко и могут позволить себе долгий отдых. Им нужна была плодородная, богатая добычей земля, убежище, защищенное от хищных зверей и метеоритов, и близость к реке. Они потратили на поиски несколько дней. Однажды утром они заметили трещину в гранитной скале на высоте четырех локтей – достаточно широкую, чтобы туда мог пролезть мужчина, большой волк или леопард. Скала была совершенно гладкой, поэтому большинство бескрылых зверей, даже пантера, не смогли бы добраться до трещины.

Глаава забралась на плечи сестры. Прежде чем пролезть внутрь, она осмотрелась, принюхалась, но ощутила только запах рукокрылых. Затем, согнувшись всем телом, она двинулась вперед. От свода сочился слабый свет, трещина расширялась в глубине и превращалась в пещеру, где одновременно могли укрыться несколько человек. Свет проникал через вертикальную расселину, которая протянулась до самой вершины скалы.

Глаава подожгла несколько сухих веток, огонь занялся, и она увидела, что свод возвышается на пять или шесть локтей: вполне пригодное убежище. Дочь Большой Скалы вылезла из пещеры и сказала сестре:

– Амхао и Глаава делают большой привал! Вход в пещеру высоко, волкам туда не допрыгнуть. Лев, тигр и медведь не пролезут. А от пантеры мы защитимся кольями и камнями.

Половину лунного месяца они жили в полной безопасности, словно под защитой воинов. Выходили из пещеры только днем, внимательно оглядевшись вокруг. Большие кошачьи спали. Сестрам не попадались следы ни медведя, ни человека.

В изобилии были флора и фауна. Когда женщины разжигали костер под расщелиной у входа в пещеру, дым не проникал внутрь. Ловкость и сноровка сестер росли с каждым днем; особенно остро чувствовала опасность Глаава, не уступая острым нюхом даже шакалам. Прижав ухо к земле, она могла услышать самые слабые звуки; острым глазом даже вдали различала кого угодно. Каждый день ее ловушки становились хитроумнее, как и оружие, которое мастерила Амхао. Глаава дерзко и уверенно орудовала острыми копьями, узловатой дубиной и гарпуном, и ее смелость воодушевляла Амхао. У них было в избытке мяса животных земных и водных, каштанов, буковых и разных других орехов, кореньев и грибов. Трава, сухие листья и шкуры убаюкивали их по вечерам. Амхао готовила одежду к зиме, и покой не омрачался ничем, кроме той особой тревоги, которая знакома только женщинами, даже если им ничто не угрожает.

Она скучала по Цаухму, из-за которого ей по обычаю сломали два зуба: он был грубым, но не свирепым, проявлял нежданную нежность и даже порой делился с ней смутными догадками о происхождении племени…

Эти воспоминания заставляли ее грустить; ностальгия по стране Большой Скалы воскрешала другие сцены. Пусть женщины в племени жили впроголодь, им перепадали лишь объедки после трапезы мужчин, все равно Амхао с тревожным сожалением вспоминала большие костры, на которых жарились сайгаки, антилопы, туры, горные бараны, дрофы или утки, вспоминала нескончаемую болтовню женщин и даже ту непосильную работу, которую приходилось выполнять после большой охоты.

Глаава о прежней жизни думала меньше. Перед ней приоткрылось будущее. Еще не созревший инстинкт продолжения рода увлекал ее к новой земле, пыл нескончаемых открытий гасил память о Большой Скале. И все же иногда она радовалась возвращению в прошлое, представляла родные пещеры. Длилось это недолго. Ненависть к старому Урму, ужас перед жертвоприношениями, страх, что ее зубы сломают для Кзахма, воняющего шакалом, наполняли ее гневом.

Как-то утром Глаава осматривала пирогу, спрятанную в зарослях, в ста локтях от реки. Вместе с Амхао они заделали трещины, смастерили новые весла и теперь могли бы добраться на ней до островов или на другой берег.

Это была длинная лодка, которая легко преодолевала течение, и Глаава как-то по-особому полюбила ее. Наверное, из-за того, что быстроходная пирога спасала беглянок от преследования и усталости, защищала от опасности и служила единственным убежищем, Глаава воспринимала ее как живое существо. И почти каждый день приходила проверить, цела ли пирога.

На выходе из зарослей Глаава остановилась убедиться в том, что поблизости не прячутся хищники. Она принюхалась, осмотрелась вокруг и прижалась ухом к стволу ясеня. Дерево дрожало от приближающихся шагов: она сразу поняла, что это не обычные звери или птицы. Шаги были тяжелыми, – видимо, шло двуногое существо, несущее тяжелый груз. Глаава сперва решила, что это Амхао с ребенком. Потом встревожилась: как могла Амхао оказаться у реки? Разве она не должна дожидаться возвращения сестры с охоты?

Глаава бесшумно выскользнула из зарослей. Лес кончался слева, там, где послышались шаги. Вдруг показалась Амхао: она шла поодаль от лесной опушки, откуда можно было незаметно наблюдать за саванной. Амхао заметила сестру, только когда подошла к ней вплотную.

– Почему Амхао не в пещере?

– Амхао искала Глааву.

Они посмотрели друг на друга. Кровь отлила от лица Амхао, губы побледнели – девушка явно была в страшном смятении.

– Амхао видела тзохов! – сказала она.

– Тзохов! – в ужасе повторила Глаава.

Амхао показала пять пальцев правой руки и указательный палец левой.

– Амхао узнала их?

– Там был Камр, сын Гиены, Уаро… Тохр…

– Они видели Амхао?

– Они были далеко и шли к скале… Но там было болото, и они скрылись в лесу. Тогда Амхао спустилась, обошла вокруг скалы и пошла через кусты.

– Амхао спрятала хворост?

– Да.

Глаава покачала головой и посмотрела вдаль.

– Мы должны плыть на остров и спрятаться там.

Вслед за Амхао она вернулась к пироге.

Они перенесли лодку на опушку. Трава была высокой, берег пустынным, а скала невидимой: только те, кто шел вдоль реки или находился на другом берегу, могли заметить женщин.

Они сели в каноэ, но отплыть от берега им не удавалось. Течение медленно сносило лодку, хотя женщины гребли изо всех сил.

Глаава пыталась понять, задержались ли тзохи возле скалы. Но и тогда они вряд ли заподозрили бы, что расселина ведет в обитаемую пещеру. Но зачем им укрытие утром? Пытаясь угадать, что они здесь делают, Глаава сомневалась, что соплеменники все еще пытаются поймать беглянок или что охота завела их так далеко. И вряд ли тзохи думают сюда переселяться, ибо живут они только на скалистых землях.

Воспоминания выскакивали одно за другим, словно кузнечики из травы: не была ли праматерь Глаавы и Амхао чужеземкой? Увидев, что пещеры разрушены и большинство женщин мертвы, тзохи, должно быть, захотели взять в плен женщин Зеленых Озер или Синей Реки.

Каноэ продолжало скользить по водной глади, и река стала настолько широкой, что уже не было видно противоположного берега. Затем показался остров – узкий, протяженный и густо поросший растительностью. Вздымались стволы вековых тополей и платанов; из тростника поднимались ивы со стволами толще бегемотов; вокруг трепещущих осин вились гигантские насекомые, в зарослях множилась коварная и вредоносная жизнь.

Отплывая от берега, Глаава долго осматривала равнину: ни одного двуногого видно не было. Женщины, налегая на весла, добрались до острова и причалили в бухте на безлесном мысу. Быстро высадились и притаились в кустах.

Ничто не выдавало присутствия других людей: лишь отвратительная морда бегемота, чешуя крокодила, панцирь черепахи, полет цапли или появление на берегу оленя, носорога, антилопы привлекали внимание женщин…

Внезапно Глаава вздрогнула: в поле зрения появились вертикальные силуэты! Поначалу неясные, они становились четче по мере продвижения, и беглянки узнавали людей из своего племени, среди которых Глаава первым разглядела Кзахма с его огромной, как у быка, головой.

– С ними женщины! – воскликнула Амхао.

Женщины следовали за первой группой воинов. Они принадлежали другому роду, их лица были не такими смуглыми, как у тзохов, а светлыми или рыжими волосами цвета осенних листьев они были похожи на Глааву.

– Они пришли с Зеленых Озер или Синей Реки, – сказала дочь Воокры, – и займут место тех, кого убила гора.

Темная ревность зашевелилась в Амхао, а Глаава, побывав в похожем положении, жалела пленниц, особенно тех, кто попадет в подчинение воняющему шакалом вождю.

Амхао побледнела как мел: среди мужчин, идущих впереди, она опять увидела Уаро, Тохра, других воинов и содрогнулась.

Вождь что-то сказал, и все остановились. Время от времени они смотрели на реку, задерживая взгляд на острове. В конце концов Кзахм, сын Черного Вепря, отдал приказ, и вперед вышли воины, несущие пироги. Две лодки были спущены на воду и направились к острову.

– Тзохи идут по нашим следам!

– Нет!.. Они хотят осмотреть остров и, возможно, разбить лагерь…

– Нужно бежать!

В Амхао проснулась душа рабыни, и, вздрогнув, она вспомнила законы Большой Скалы и месть Сокрытых жизней. Глаава заколебалась. Остров был достаточно большим, чтобы найти много глубоких укрытий, но тзохи обладали устрашающе острым нюхом, а беглянки могли легко выдать себя. И еще прежде это сделает каноэ в бухте.

– Амхао и Глаава убегут! – сказала она.

Бухта на оконечности острова была пока что скрыта от взора воинов. Глаава, а вслед за ней старшая сестра поползли к каноэ, быстро отчалили и поплыли вдоль берега, под раскидистыми белыми ивами. Если бы тзохи высадились в южной части острова, они бы увидели, как беглянки садятся в лодку. Но те остановились ближе к середине, где остров значительно расширялся, а дорогу вглубь преграждала густая, враждебная растительность.

Женщины достигли северной оконечности, тут река опять расширялась – необъятная водная гладь, кишащая алчными жизнями. Здесь лодка уже попадала в поле зрения тзохов, и, перестав грести, женщины думали о своих безжалостных соплеменниках, о страшных, неизведанных муках, о пламени, в котором будут биться в конвульсиях их тела.

Глаава скользила между трепещущих растений, где обитали холоднокровные чудища, – чешуя, надкрылья, всепожирающие пасти, коварные присоски и ядовитые зубы, черепахи, змеи, земноводные, многоножки-мириаподы, гигантские пауки, изумрудные жужелицы, склизкие черви, стаи москитов. Молодой, почти розовый бегемот разбегается и погружается в тину, крокодил высовывает из воды чешуйчатую пасть, тяжело переваливается жаба, а на верхушках деревьев блестят лазурно-рубиновые птицы. Она слушает, наблюдает сквозь лианы за каноэ, которые еще приближаются к острову, слышит голоса тех, кто уже высадился на берег. Но в саванне арьергард тзохов так и не появился. Если женщины повернут к другому берегу, то еще какое-то время будут невидимы.

– Амхао и Глаава должны бежать дальше! – говорит Глаава спутнице.

Они снова плывут по огромной реке, налево, где в десяти тысячах локтей от них русло делает поворот: если доберутся незамеченными, будут спасены. Они гребут изо всех сил, с каждым взмахом весел продвигаясь по просторам реки, и остров пока не обнаруживает присутствия человека в самой опасной точке, откуда открывается обзор. Поворот! Каноэ коснулось левого берега: еще тысяча локтей, пятьсот локтей, и вот их уже скрывает листва склонившихся ветвей. Потом, обессиленные, они вздыхают и глядят друг на друга с нежностью, рожденной из общего прошлого в страшные часы бегства…

Камр, сын Гиены, достигнув противоположной стороны острова, внимательно оглядывал водную гладь. Его тренированный глаз распознал страшную морду бегемота под плывучими ветвями, а вдали – продолговатый предмет, дрейфующий вдоль левого берега. Вскоре он разглядел пирогу и в ней две плохо различимые фигуры: еще не подозревая, что это женщины, он поднял тревогу.

Подбежало несколько человек, в том числе Кзахм Черный Вепрь, и они увидели, как лодка исчезла за поворотом реки. Как всегда, опасаясь западни, Кзахм приказал пуститься в погоню, запретив, однако, продолжать ее более четверти дня, и сразу же повернуть назад, если появятся другие каноэ или люди на берегу. Дюжина искусных воинов и умелых гребцов заполнила две пироги: Кзахм не сомневался, что они догонят таинственную лодку и если удастся, доставят неизвестных живыми.

Лодки уплыли, а вождь пребывал в беспокойстве: кто это – воины с Синей Реки или Зеленых Озер или просто случайные странники? В нем поднялась смутная тревога, но он постарался подавить ее: разве не он командовал сотней воинов, в то время как у племени Синей Реки было от силы шесть десятков мужчин?

Люди Зеленых Озер охотились небольшими группами на очень далеких территориях: собрать войско они могли бы только на случай войны. Но вот уже на протяжении двух поколений между людьми Большой Скалы и людьми Зеленых Озер не случалось ни одной войны. Поскольку вождь должен быть и очень храбрым, и очень осторожным, Черный Вепрь послал разведчиков обследовать оба берега реки.

Лодка Глаавы и Амхао продолжала спускаться по реке. Женщины очень устали и перестали грести, а течение здесь было медленным. Все выглядело спокойно. Ни на водных просторах, ни по берегам не видно было следов двуногих чудовищ. Но беглянки не чувствовали себя в безопасности: образ тзохов – неодолимая реальность – преследовал их. Ни Черный Вепрь, ни его воины не пощадят их, милости нельзя даже ждать от человека, с которым Амхао обессмертила их род, – если ее не предадут огню, дабы умилостивить гнев Сокрытых жизней, мужчина забьет ее дубиной или заколет копьем.

И все-таки, чем больше проходило времени, тем сильнее становилась надежда, несмотря на тревогу: они снова взялись за весла, и расстояние от острова начало увеличиваться.

Глаава испустила приглушенный крик, Амхао жалобно застонала; надежда угасла, отчаяние накрыло их, как тень черных тополей: у излучины реки показалась пирога.

Женщины поняли, что они столь же ничтожны, как жужжащие на берегу букашки, – и потрясенная Амхао выпустила из рук весла. Она сдалась и была готова уступить злосчастной судьбе, признав силу тзохов и Сокрытых жизней.

– Мы не сможем от них убежать! – застонала она. – Амхао должна умереть.

На мгновение Глаава склонила голову, чувствуя, как отказывают силы, но в ней еще не угасла энергия, в ней жили дерзость и упрямство бороться до конца, прежде чем уступить людям или обстоятельствам.

– Амхао и Глаава умрут, только если их поймают! – пробормотала она. – Но они не дадутся в руки…

– Смотри! – крикнула Амхао.

Теперь показалась вторая лодка.

– Разве мы не убежали от Урма, леопарда и медведя?

Она посмотрела на Амхао с нежной решимостью, и Амхао, пересилив себя, взялась за весла.

Это была тяжелая и неравная борьба; пироги преследователей, более быстрые и умело управляемые мускулистыми руками, сокращали расстояние: с каждым движением Глаава видела, как уменьшаются их шансы. В конце концов тзохи разглядели беглянок: поднялся яростный, оскорбительный и мстительный рокот.

– Тзохи узнали нас! – простонала Амхао.

Но теперь они получили передышку: берега сузились, течение стало быстрее, и их каноэ вновь вырвалось вперед. Но ненадолго – до тех пор, пока тзохи тоже не достигнут зоны ускорения.

Показались три разновеликих острова. Пирога женщин проскользнула между первым островом и левым берегом: в узком протоке вода неслась стремительно, и у Глаавы возникло ощущение победы, но затем река расширилась, левый берег стал ниже, в воде появились заросли камышей, водоросли и лотосы. Пришлось переместиться к правому берегу.

Возле островов пока никто не показался, но если Глаава сохраняла энергию, то силы Амхао на глазах истощались. Вновь показались пироги тзохов. Одна из них гналась за лодкой женщин, вторая двинулась вдоль левого берега, насколько позволяли заросли, чтобы отрезать им путь. Она плыла быстрее, чем первая, и благодаря этому маневру шла по диагонали, наперерез беглянкам.

Тогда Глаава повернула к правому берегу. Но обе они уже очень устали, Амхао совсем выбилась из сил. Надежд на спасение не оставалось: скоро все закончится. Стойко преодолев долгий путь, все испытания и опасности, теперь они вернулись в исходную точку и подвергнутся еще более страшным пыткам.

Тзохи знали, как совершать самоубийство; Глаава сказала спутнице:

– Амхао и Глаава еще могут добраться до берега, и там, если Амхао пожелает, обе они погибнут.

Амхао бросила долгий, полный тоски взгляд на берег реки, затем на своего ребенка, а Глаава продолжила:

– Если мы бросимся в реку, тзохи вытащат нас и пронзят копьями, а на суше наши руки нас защитят.

Глубинный инстинкт побуждал ее упорствовать, но если они проиграют, то лишь мгновенная смерть спасет от мучений.

Скалистый, поросший рыжеватым кустарником, изрезанный расщелинами берег круто поднимался над водой. Высаживаясь, Глаава опустила голову и заплакала. Любовь к жизни вспыхнула в девушке вместе с обрывочными воспоминаниями, затерянными в глубинах сознания, сладость, нежная, как утро в саванне, дивные истории трав, лесов, зверей страшных или свирепых, жутких или прекрасных… Лишь утром перед ними открылся простор, Глаава и Амхао вкусили радость свободного дыхания и опьянение движением.

Лодка ударилась о берег.

В трехстах локтях от них возникло первое каноэ тзохов; второе шло наперерез. Амхао тихо застонала и крепко прижала к себе ребенка. Она тоже любила жизнь, но иначе, чем сестра, – медленнее, инертнее, почти мечтательно, и все же невыразимо любила.

– Амхао выходит первой.

Покорно, со слезами в глазах, Амхао спрыгнула на берег. Глаава схватила топор и копья, в ней говорили и страх смерти, и боевой задор.

Она закричала:

– Тзохи – подлые трусливые твари!

В ответ понеслась брань, и один из воинов крикнул:

– Сокрытые жизни ждут дочерей Воокры на растерзание.

Понимая, что настали их последние минуты, Глаава мягко спросила сестру:

– Амхао готова?

Молодая женщина ответила дрожащим голосом:

– Амхао готова.

Первая лодка была уже в ста локтях от них. И вдруг загремел голос; над водой пронеслась стрела и вонзилась в горло тзоха; завыл волк, залаяли собаки.

Охваченные ужасом, люди Большой Скалы бросили весла, но вторая стрела поразила другого гребца в плечо, и снова раздался голос, громкий, как рев оленя.

Тзохи – храбрые воины, но законы лесов и саванн призывают быть осторожными: обе лодки отплыли подальше от невидимого врага.

Дрожа от страха и надежды, женщины озирались. Между скал высунулась голова – молодое лицо, растрепанные волосы – человек не был похож на воинов-тзохов.

Вдруг они увидели мальчика: он проскользнул сквозь трещины в гранитной скале и указал на вершину. Слова его были на незнакомом языке, но жесты красноречивы: там спрятались друзья.

Так же знаками он показал, что пирога должна двигаться дальше, вниз по течению; но, отчаянно жестикулируя, не смог объяснить почему.

При виде ребенка тзохи, казалось, хотели вернуться на берег, но передумали, услышав два громких крика, один – глубокий низкий, другой – высоким голосом.

– Дочери Воокры должны повиноваться! – сказала Глаава. – Мужчины, которые скрываются в скалах, – наши друзья!

Она не была полностью в этом уверена, но душой воина чувствовала, что надо выбрать сторону, и поэтому опять взялась за весла.

Каноэ пошло вниз по течению, а за ним, на расстоянии двух стрел, неслись каноэ тзохов.

Мальчик исчез, и не было никаких признаков присутствия других людей, кроме беглянок и тзохов, которые то и дело выкрикивали угрозы невидимому врагу. Воин, раненный в горло, лежал на дне каноэ, другой, со стрелой в плече, не мог унять кровь, хлеставшую из раны…

Страсть к жизни, яростная надежда прибавили сил Глааве и Амхао, и они отчаянно гребли вдоль обрывистого берега – он теперь превратился в высокий утес, изрезанный пещерами, где гнездились орлы, ночные хищные птицы и рукокрылые. Глааве открылось черное ущелье, где вода неслась со скоростью смерча, и зычный, нетерпеливый голос призвал двух женщин.

Тогда они увидели юношу, двух собак, волка и ребенка, которые мчались к ним вниз по склону. Амхао в испуге бросила весла, но Глааву это не взволновало. Ростом человек превосходил Кзахма и Черного Вепря, но был не таким коренастым и более подвижным. Молодое лицо, овальной формы голова, глаза цвета речной воды с отблесками нефрита.

Юноша быстро подал какие-то знаки и угрожающим жестом указал на тзохов; Глаава без колебаний причалила к берегу. В мгновение ока юноша, животные и ребенок разместились в их пироге. И тогда незнакомец сказал:

– Тзохи забрали у оугмаров их женщин! Хелгвор приведет воинов, и они уничтожат грабителей.

Он уже взялся за весла вместо Амхао – верное чутье подсказало ему, что она слабее и нерешительнее спутницы, и направил лодку навстречу несущимся в бездну водам.

Глааву оставили сомнения: воин с менее смуглым, чем у тзохов, лицом был похож на нее саму: почти такая же светлая кожа, быстрые ноги и руки, и нравился ей больше, чем мужчины ее племени. Она была полна решимости повиноваться и во всем помогать ему.

Течение подхватило каноэ и бросило его в пролив, где оно понеслось со скоростью конного всадника. Сначала преследователи не поняли маневра, но, приблизившись, увидели во тьме летящую вниз лодку беглянок и догадались, что незнакомца, который бежал с Глаавой и Амхао, сопровождали только ребенок и звери…

– Тзохи будут преследовать каноэ! – объявил широкоплечий воин.

Остальные, глядя на двух раненых, заколебались, и один спросил:

– Не спрятались ли среди камней другие воины?

Мужчины во второй пироге, шедшей вплотную за первой, услышали эти слова. Один из них, Камр, сын Гиены, усмехнулся:

– Если бы там были другие воины, Амхао и Глаава не обратились бы в бегство! Отступит ли дюжина тзохов перед одним мужчиной и двумя женщинами?

– Двое наших воинов ранены, и Кзахм приказал соблюдать осторожность.

Сын Гиены презрительно рассмеялся. По силе он не уступал Черному Вепрю и пытался исподтишка добиться главенства в племени.

– Разве Кзахм приказал нам быть трусами? Пусть двое воинов идут за Камром по берегу. Если там не окажется мужчин, тзохи будут преследовать Глааву и Амхао.

Его голос прозвучал повелительно, как у вождя, и тогда он почувствовал себя главным. Его каноэ причалило к берегу, куда он быстро высадился вместе с двумя спутниками. Они не обнаружили присутствия людей ни среди скал, ни в саванне, и большинство тзохов уже не сомневалось: если бы воины прятались в засаде, в них бы уже летели дротики и стрелы.

– Тзохи будут догонять каноэ!

Но рулевой первой пироги ослушался приказа:

– Кзахм разгневается и накажет Камра.

– Кзахм не станет карать шестерых воинов, преследующих одного врага. Мужчины Красного клана – не его рабы.

Воины во второй пироге принадлежали клану, известному неукротимой отвагой и духом бунтарства: Кзахм не посмел бы наказать их.

– Только женщины тратят время на пустую болтовню, – высокомерно заявил он. – Прекратите молоть языками; воины хотят сражаться!

Он яростно налег на весла и направил каноэ в бурный поток. Течение было настолько стремительным, что стало опасно увеличивать скорость; шестеро воинов старались держаться поодаль от скалистых берегов. Ритмичные бурные волны обрушивались на каноэ, но тзохи, привыкшие к сплавам по реке и ее коварству, не теряли самообладания. Тщетно пытался Камр обнаружить беглянок: Хелгвор вырвался далеко вперед.

Однако упорный воин не сдавался: на берегу все было спокойно, несмотря на то что враг, спрятавшись в скалах у воды, мог бы легко обстрелять пирогу дротиками и стрелами. Но Камр был уверен, что его ждет поединок только с одним бойцом.

Утесы постепенно спускались, превращаясь в непрерывную линию низких скал, затем почти ушли под воду, и река вновь раздалась вширь и стала огромной. Теперь они плыли по спокойной воде; на правом берегу виделась саванна, где недавно прошли похитители-тзохи, на левом – девственный лес. На глубокой воде, посреди реки, пирога была надежно защищена от любых неожиданностей, и Камр, торжествуя, вдыхал полной грудью воздух просторов, по-прежнему стараясь разглядеть присутствие беглецов. Но гладь гигантской реки оставалась пустынной.