На пещеру Мох опустилась ночь.

Тхолрог встал, ему было не по себе. Ветер перекатывал снег и камни, заставляя их говорить. Тхолрог подошел ко входу в пещеру, пробрался между камнями, отодвинул шкуры, закрывающие проем. Он стоял на возвышении, словно застыв в ледяном ночном свете. Казалось, что ветер несется на землю прямо с луны, прочно насаженной на западные вершины. И все откликается и взывает друг к другу при дуновениях этого ветра.

Тхолрог грезил. В его юном сердце кипела буря чувств. В нем говорил голос крови. В его мыслях – Эйримах, а также дочь Роб-Сена. Они подобны двум восхитительным воительницам; его душа – поле боя, на котором они сражаются. Кого выбрать? Белокурую или темноволосую?

Что советует Гора? Что говорят зубчатые скалы?

Налетел холодный ветер, и Тхолрог с наслаждением подставил ему лицо. Чем сильнее порывы, тем живее мысли, они смешиваются со всеми его видениями, со всеми отзвуками эха. Природа словно проникала в его душу в обличье двух юных дев.

Каким мягким и податливым было тело дочери Роб-Сена, когда она прижалась к нему в испуге! Каким теплым и нежным был ее взгляд, какой пугливой и таящей опасность ее улыбка. Когда он схватил ее за руку, пытаясь удержать от падения, когда она дрожала у него на груди, когда ее волосы касались его лица. В этом было что-то более глубокое, чем пропасть, более мощное, чем опасность и смерть.

Но Эйримах! Она избегает взгляда Тхолрога, даже когда ей страшно, даже когда ждет от него спасения. И в минуту опасности она старается держаться как можно дальше от него. Нет, она не испытывает к нему ненависти, но ее нежные руки не желают обвить шею Тхолрога, ее тело в ужасе бежит от него!

Тхолрог был возмущен. Ведь это он спас ее, когда она блуждала в горах! Разве не должна она стать его покорной и верной рабыней?

Гнев клокотал в его груди. Он хотел завладеть этой беглянкой, и он вправе владеть ею. Какая разница, откажется она или согласится, испугается или бросится к нему?

Затем внезапно он понял, что не хочет ее. Он отогнал ее от себя, почувствовал, как в нем растет ненависть, полная великодушной гордости. И ему показалось, что Эйримах отступает в сравнении с большими, неподвластными описанию глазами, мягкими волосами Эй-Мор, которые касались лица Тхолрога. Перед дочерью Роб-Сена он готов распахнуть душу. Она входит туда победительницей. Неясный голос сказал ему, что она не убежит, что, несмотря на ужас и племенную вражду, она может прийти, она может с готовностью подставить ему свои нежные, уступчивые губы.

Тхолрог смягчился; его гордость улеглась. И на кромке бледного льда, между темными силуэтами, ему кажется, что он видит темноволосую девушку, любуется ее загадочной грациозной походкой, столь же прекрасной и гармоничной, как апрельская песня, пришедшая к ним от праматерей.

Потом снова Эйримах, ее тонко очерченный подбородок, бледная кожа, горделивые движения… А сын Талауна оставался столь же нерешительным, как весенние дожди. Он продолжал грезить, ища совета у ветра и облаков, возле ледников, которые переходят в реки, расширяются в полноводные устья и завершаются в озерах, великих вместилищах земных вод.

И картины боя, бегства, пережитых опасностей сливаются с мечтами о любви, с великолепием ночи и скал, подточенных каплями воды, раздробленными и унесенными льдами, с этим крошевом, с поруганным величием, с бездонностью впадин и обрывов, с этой великолепной рушащейся громадой, именуемой Горой!

Ночью буря утихла; наступивший день был безоблачным и прекрасным. Горцы продолжали подниматься все выше. Миновало около трети дня, когда они подошли к ущелью, которое могло бы вывести их по доступным тропам прямо к селениям. Пока они отдыхали, Тахмен и Ирквар спустились вниз, чтобы изучить дорогу, но тут же вернулись:

– Озерчане идут по нашему следу, дорога перекрыта… Но у нас большое преимущество – мы первыми заметили их внизу, на расстоянии трех тысяч локтей в овраге. Учитывая обходные пути, мы опережаем их на полдня.

– Значит, мы пойдем к ариям, – ответил Тхолрог.

Несколько часов спустя подъем закончился. Затем им пришлось спускаться в полной тишине, причем сперва с огромным трудом, буквально ползком. Длинные ледяные колонны, покатые фронтоны могли рухнуть от слишком сильной вибрации. Высокие ледяные стены были пугающе великолепны: пылающие вершины, отблески солнца, переливающиеся в их гранях. Затем послышалось серебристо-нежное и кристально чистое журчание подземных вод.

Снова расщелины, пропасти, снега, лабиринты, сложенные из глыб. В конце концов горцы пересекли страшные теснины, где все грозило обвалом; оставили позади небольшой ледник с голубоватыми прожилками; затем гора стала приветливее: зажурчали родники, свежие ели и травы оживили небольшие долины; суровый лишайник разукрасил камни; лед и снег оставались только там, где лежала тень. Это была жизнь – порхание насекомых в прозрачном воздухе, живость птенцов, мельтешение мелких зверей.

Все без исключения путники испытали тихую радость. Они повернулись лицом к суровым горам, великолепию нетронутых ледников и почувствовали, как в них бурлит молодая кровь, они радовались прелести и яркости цветов, звонкому плеску ручьев и потоков. Пожалуй, один лишь Ирквар сожалел о том, что мороз и опасности, свирепость ветров, коварство лавин, порывистое дыхание вершин теперь остались позади.

Наконец, после долгих переходов, вечером они разбили бивак на границе равнины, в нескольких часах пути от страны ариев.

На следующее утро, пока его спутники охотились, Тхолрог пошел перед дорогой искупаться в небольшой речке. День выдался теплый, особенно после холода горных вершин. Выйдя из воды, он предался созерцанию ожившей и вечной поэзии природы, которая находилась в постоянном движении, проводила отбор, размножалась.

Он был взволнован. Легкое журчание ручья вторило его мыслям. В просвете листвы молодого тополя, вдалеке виднелись дубовые рощи и светлые оазисы берез, их пытались вытеснить буковые леса: повсюду на севере буки с их раскидистой убийственной тенью истребляют дубы и березы, атакуя старые лесные цитадели.

Тхолрог прикрыл глаза. На воина, еще возбужденного борьбой и опасностями, в предвкушении часа любви накатывало томление.

Он лежал на мягкой траве пастбища, колосья злаков нежно касались его лица, он открыл глаза посмотреть, что это – луч солнца или насекомое. Мелкие листья дрожали, длинные стволы тополей гнулись, как тонкие стебли камыша. И Тхолрог предался размышлениям о девушках.

Они были рядом, в нескольких локтях от него, за каштановыми деревьями. И обе остались живы! И обе были его пленницами. Их тела были мягче мха, глаза глубже, чем мерцание звезд в озере.

Он встал и пошел к шалашу женщин. И тут на него нахлынула робость, не позволяя сделать последний шаг. Стоя на крепком корне каштанового дерева, он видел, как совсем близко от него ходят сестры и их подруги.

Он вздрогнул, сердце замерло, как ручей перед запрудой: мимо по опушке шла Эйримах. Думая о чем-то своем, она прикрепляла к волосам цветок. И вот она появилась прямо перед Тхолрогом. Легкость ее походки, очертания лица, тайна задумчивых глаз, вся ее молодость проникли в душу того, кто смотрел на нее: так высохшая земля вбирает в себя дождевую влагу.

На миг он замер, наслаждаясь ее восхитительным присутствием. Затем в мгновенном порыве бросился к ней:

– Эйримах!

Она остановилась, было видно, что она испугана. Взгляд мужчины был недвусмысленным и властным. Она ничего не сказала, но в ее с виду покорном взгляде проскальзывало возмущение.

– Когда ты бежала в горы, разве не я отыскал тебя и спас от голода и диких зверей?

– Да, это ты, Тхолрог, – дрожащим голосом ответила она.

– Я спас тебя от снежной лавины… Разве не я твой хозяин?

– Ты мой хозяин!

Она произнесла это искренне: следуя их несложным обычаям, ей хотелось бы подчиниться его приказу, уступить его повелительным словам, которые он произносил таким властным тоном; но она испытывала к нему те же чувства, что к Хогиоэ и Дитхев. Тайный трепет от соприкосновения рук и взглядов ей хотелось сохранить для другого, для темноволосого и черноглазого Ин-Кельга.

Тхолрог сказал:

– Эйримах! Ты будешь женой своего господина!

Она стала бледнее озерных кувшинок. В этом странном поединке она была и покорной рабыней, и гордой девой; в ней таились склонность уступать силе и желание сохранить счастье выбора. Тхолрог попеременно казался ей то вождем, чьи приказы надо выполнять, то врагом, вонзившим меч ей в сердце. Но бедная дикарка не могла выразить это словами.

– Иди сюда! – отрывисто приказал он.

Она не двинулась с места. Он резко взял ее за руку и потащил за собой. Она почувствовала в нем непобедимую силу, и слезы брызнули вновь.

– К чему лить слезы? – грубо крикнул он. – Разве Тхолрог недостаточно храбр для тебя, рабыня трусливых озерчан?

Она не знала, что ответить, да и в самом деле, доводы Тхолрога казались убедительными: он был храбр, силен и одерживал победы. С горькой покорностью, не умея отказать властному молодому господину, она последовала за ним. Но теперь ее слезы текли рекой, и Тхолрог остановился.

Его охватило странное чувство. Борьба шла уже не с Эйримах, а с тем образом, который жил в ее душе. Тхолрогу нужна была не столько победа от обладания девушкой, сколько поражение соперника. Как сын гордого народа он желал либо вытеснить его образ из сердца Эйримах и завоевать ее чувства, либо физически устранить ее избранника. В то же время он испытывал отвращение, усталость и даже ненависть.

Он резко схватил Эйримах за руку и, гордо глядя на нее, повелительно произнес:

– Ты не любишь своего господина, рабыня водяных тварей! Ступай отсюда, их племя растлило твое сердце. Племя тех, кого я сокрушил на Мертвой реке.

В Эйримах сперва зародилось смутное раскаяние, затем робкое стремление, почти желание полюбить человека своего рода. Но чем отчетливее становилось это желание, тем восхитительнее казались ей сумерки Ре-Алга, чудесные прогулки по настилам над озером, кудрявый юноша, ждущий ее у воды.

Тхолрог заметил мечтательное выражение в глазах девушки и понял, что они смотрят куда-то мимо него, и тогда гордое презрение смешалось с огромным сожалением о поражении в ее сердце и взоре.

– Прочь! Ты всего лишь рабыня и должна беспрекословно служить господину, не поднимая на него глаз!

Эйримах ушла, но он по-прежнему испытывал ярость и возбуждение. Он жаждал битв и опасностей и со скукой смотрел на огромные столетние каштаны, свежие травы и дубравы, вступившие в схватку с буковыми рощами. Пустота ничем не занятого дня, целый день отдыха удручали его. Он расположился в тени, за ним последовал рой насекомых. Тхолрог ленивым жестом отогнал их в сторону, вдохнул терпкий запах растений, запах их любовных союзов.

Цветы терновника и гнилостный запах, поднимавшийся от прудов, белое цветение диких фруктовых деревьев, аромат тимьяна, водяной пар над горным ручьем – все это отзывалось в душе Тхолрога.

Сам того не заметив, он оказался на опушке, за кустами малины, возле шалаша женщин. Большое белое облако отбрасывало теплую тень.

Вдруг он почувствовал такое же волнение, как в ту минуту, когда мимо проходила Эйримах. На мягкую траву упала тень – томная и изящная. Это была дочь Роб-Сена в льняной тунике, украшенной свежими цветами. Она воплощала красоту иноземцев, пленительное очарование женщин вражеского племени. Все в ней говорило о чужой крови, о тех, кто вытеснил в горы род светловолосых, об их свирепой воле, желавшей смерти соплеменникам Тхолрога, а те, в свою очередь, на протяжении веков мечтали об уничтожении сородичей Эй-Мор.

Но здесь, когда она попала в заточение, вся его ненависть сменилась очарованностью. Она была невинной девой и несла радость первого обладания ею, но воплощала то, что им было ненавистно, – во имя тайны красоты она должна была смешаться с его народом, привнести кровь тех, кого они опасались.

Медленными шагами Тхолрог вышел из-за куста и встретился взглядом с девушкой. Она была поражена его появлением, слегка вздрогнула, но не так, как прежде Эйримах. К ее замешательству, конечно, примешивалась толика страха, но он заметил в ней и любопытство – изумление, восхищение его силой.

Ее взгляд, столь загадочный для юноши-горца, такой нежный и коварный, непонятным образом заставил улетучиться весь гнев Тхолрога. Он заговорил на языке озерчан:

– Дочь Роб-Сена… ты скучаешь по большим озерам?

– Я скучаю по большим озерам…

– До прихода ночи мы увидим новые озера. Ты сможешь их полюбить?

– Я бы хотела снова увидеть озера моего племени, а не племени врагов.

– Ты не увидишь больше озер своей страны. Ты ведь рабыня Тхолрога?

Она смотрела на него в упор широко раскрытыми глазами. Печаль боролась с неясными, запутанными, нескончаемыми мыслями. Тхолрогу нравилось погружаться в ее глаза, словно в бездонную воду. Он вдруг почувствовал глубокую нежность, какую испытывают к детям, ее сменили головокружение и почти что страх.

Воинственный дух боролся в нем с мягкой и восхитительной истомой, и он сказал почти сурово:

– Тхолрог никогда не вернет обратно дочь Роб-Сена!

Черные глаза за бахромой ресниц выражали укоризненное сожаление. Затем в них блеснула нежная насмешливость, почти вызов:

– Тхолрог вернет обратно дочь Роб-Сена, чтобы спасти пленников-горцев.

– Пленников-горцев не будет. Мы и наши друзья арии захватим ваши озера.

Она склонила голову, словно под тяжестью ярма, вспоминая кровавую резню у Мертвой реки. Страшная грусть нахлынула на нее при мысли, что Тхолрог может сражаться с Роб-Сеном или Ин-Кельгом, – и все же она колебалась – она не могла ненавидеть своего господина.

– Вы сильны, – сказала она. – Но Роб-Сен тоже силен, а наши воины стоят на защите десяти озер!

– Мы возьмем все десять озер!

На этот раз она посмотрела на него сердясь, в ее темных глазах вспыхнул протест:

– Никому не ведома воля богов!

Тхолрог почувствовал, что пьянеет от красоты этих гневных глаз. Он не мог от них оторваться.

– Час твоих сородичей пробил…

– Боги еще не произнесли свое слово…

И он прочел в ее взгляде мольбу слабого к сильному. Тхолрог с проницательностью диких натур разгадал ее чувства. В нем взыграло великодушие, смешанное с надменностью:

– Твои люди – жалкие трусы… Они убили гостей!

– Роб-Сен не хотел. Роб-Сен хотел спасти ваш народ…

– Почему же тогда он не выдал нам убийц?

– Он не мог… Вер-Скаг специально возбуждал ярость в людях. И жрец это одобрил. Роб-Сен долго говорил, стараясь защитить горцев.

Она отвечала энергично, без всякой бравады. И за ее словами, как за завесой тумана, Тхолрог видел Роб-Сена, вещавшего от имени горного народа, и видел сына Роб-Сена, сподвигнувшего Эйримах на бунт, – мальчика с дерзким взглядом. Он хотел бы расправиться с ним, он мысленно бросал ему вызов. Потом он подумал, что в его жилах течет та же кровь, что и в его пленнице. Это успокоило его, и он положил руку на плечо дочери Роб-Сена:

– Если Роб-Сен станет нашим пленником, я выступлю в его защиту.

Она покачала головой. Ее лицо дышало дочерней гордостью. Она прошептала:

– Роб-Сен никогда не будет пленником…

– Значит, боги заговорили? – язвительно спросил он.

– Боги не говорили, но Роб-Сен никогда не станет пленником. Он знает, как лишить себя жизни.

И вдруг она не выдержала. Из груди вырвалось слабое рыдание. Она запрокинула голову назад, как певчая птичка. Тхолрог растрогался. Любовь пробудила в нем нежность и желание защитить ее. Он почувствовал привязанность, возникающую у сильных животных к существу, которое жмется к ним в поисках опоры. Он вдруг ощутил ее грусть – грусть потерянного гнезда.

– Ты боишься Тхолрога? – спросил он.

Нежность господина заставила ее вздрогнуть. В ней внезапно словно открылся целый волнующий мир. Мир, где жило будущее, простор, надежда…

– Нет, – сказала она, – Тхолрог вытащил меня из пропасти.

Необычайная радость охватила юношу. Он снял руку с плеча пленницы:

– Ты снова увидишь свои озера, – сказал он, – если дорога будет открыта для нас обоих… Но Тхолрог не хочет, чтобы их увидела ты одна.

Она догадалась, что он желает ее. В ее улыбке, в темноте ее глаз промелькнуло прежнее лукавство. Но гордая дочь вождя испытала ужас от мысли, что ее ждет отвратительное рабство, что она станет всего лишь униженной женщиной, подвластной главной жене. Она одновременно чувствовала в душе мятеж, страх перед чужаком и влечение к нему. И, напустив на себя холодность и отчуждение, она произнесла:

– Боги позаботятся о будущем!

Оставаясь задумчивой и отстраненной, она в таинственном жесте воздела руки к солнцу. Ее поведение насторожило Тхолрога, они стали будто отдаляться друг от друга, все слова отступали, как пейзаж в сумерках. Но даже эта разобщенность по-своему очаровывала юношу. Она казалась ему необходимым препятствием, привалом, передышкой перед чем-то бесконечно притягательным, но опасным.

Робея, он подыскивал нужные слова, но приход Дитхев вывел его из замешательства. Он вернулся к реке. И как в ту ночь, когда он переступил порог пещеры Мох, Тхолрог мысленно увидел соперничавших в его душе Эйримах и дочь Роб-Сена.

Но образ Эйримах померк рядом с юной озерчанкой. Очарование ее струящихся волос и нежной кожи, глубина ее взгляда не действовали на юношу так сильно, как красота черных ресниц, загадочность глаз и алых губ Эй-Мор.

Он лег в траву и лежал там в странном опьянении.

Время шло. Тхолрог решил наконец проверить готовность к продолжению похода. Теперь ждали только возвращения охотников.

Неожиданно охотники показались вдали – они беспорядочно бежали к лагерю. Впереди, быстро, как олень, мчался Тахмен. Встревоженный Тхолрог кинулся ему навстречу.

– Озерчане меньше чем в пяти тысячах локтей отсюда. Их много, и они вооружены до зубов!

– Хорошо, – ответил Тхолрог.

Полный тревоги, он отдал приказ уходить. В нем клокотали гнев и сожаление о напрасно затраченных усилиях. После часа ходьбы он поднялся на холм и увидел на горизонте наступающих озерчан, их было около сотни. Несмотря на расстояние, ему показалось, что по походке и одежде он узнал среди них Роб-Ин-Кельга, брата Эй-Мор.

И горцы обратились в бегство, следуя труднопроходимыми горными тропами, где вряд ли смогут пройти враги, непривычные к такому ландшафту.