Аззудонна вытерла пот с лица, на ее серой коже проступили оттенки лавандового румянца, который так отчетливо выделялся на фоне ее белых волос с фиолетовыми прядями и этих завораживающих фиолетовых глаз.

Глаза, так похожие на глаза его сына, подумал Закнафейн, и ему показалось, что он перенесся назад во времени в те многочисленные спарринги, в которых он сражался с Дзиртом до и после того, как Дзирт отправился в Мили-Матгир.

Зак прогнал эту мысль прочь или, по крайней мере, попытался это сделать. Однако на самом деле ему не хотелось думать о Дзирте прямо сейчас, потому что он хорошо понимал вероятную опасность, ужасную опасность, с которой столкнулся его сын.

Он покачал головой, снова выпрямился, широко расставив ноги и удерживая равновесие, и поднял руки для защиты.

— Если твои мысли сейчас не здесь, я легко одолею тебя, —  поддразнила Аззудонна.

Зак не ответил.

Аззудонна вздохнула и отбросила полотенце в сторону, затем, к своему удивлению, отвернулась.

Мы напрасно теряем здесь время, —  объявила она.

— Ты говоришь это только потому, что знаешь, что я уложу тебя на лопатки! —  крикнул Зак ей вслед.

Женщина резко остановилась и обернулась, ее почти вечной улыбки нигде не было видно.

Когда он здесь душой и телом, Закнафейн может делать это... иногда”, —  сказала она, и только в последнем слове был какой-то намек на юмор. Но выражение ее лица стало хмурым. “Когда он здесь душой и телом, Закнафейн показывает, что достоин места в Бьянкорсо. Этот рассеянный человек, стоящий сейчас передо мной, не может соревноваться в Каззкальци.

Зак поморщился.

— Если ты сомневаешься во мне, возможно, ты можешь переехать в другой район и присоединиться к другой команде, так что, если ты одурачишь их настолько, что они примут тебя в свою команду, когда мы будем соревноваться на следующем турнире, я докажу тебе правдивость моих слов.

— Переехать в другой район? —  эхом повторил он, в его тоне было больше гнева, чем обиды.

Когда его семья и друзья вернулись на юг, Закнафейн остался в Каллиде, в городке Скеллобель, в доме Аззудонны. Она была его любовницей, душой и телом, и вскоре должна была стать его женой. Теперь она была его партнером во всем, его вечной спутницей, как он надеялся. И больше всего на свете Аззудонна хотела, чтобы Зак присоединился к увлечению ее жизни в качестве игрока из Скеллобельской команды Каззкальци, известной как «Бьянкорсо».

Каззкальци был больше, чем игрой для жителей Каллиды. Каждый из четырех районов выставлял команду из двадцати пяти бойцов, и для этой сотни каллидийцев каззкальци был их жизнью. Они весь год готовились к этой битве Сумеречной осенью, когда летнее солнце уступило место зимней ночи над Каллидой.

Закнафейн понимал ее гнев на него —  он заслужил его в тот момент. С тех пор как она впервые встретила его в день его прибытия в Каллиду, она упоминала его как потенциального бойца на своем любимом Бьянкорсо. Она наблюдала за ним, даже тренировала его в тот день, когда он сражался против другой женщины, которая хотела стать членом команды и Аззудонна смотрела на него даже тогда так, как она смотрит на него сейчас, ее фиолетовые глаза сверкали.

Влечение было взаимным и мгновенным, и оно многократно усилилось за те десять дней, которые они провели вместе, и за то приключение, которое они разделили. Она проводила часы за часами у его постели, поддерживая его дух, когда слаад заразил его и его конец казался близким, и теперь делила с ним постель. Однако все было гораздо глубже, чем просто это.

В битве при Каззкальци, после своего героизма на поле, Аззудонна была единственной, кто начал скандировать «Перте мийе, Закнафейн!», которому вторили десятки тысяч зрителей на арене; призыв, мольба, которая принесла волшебство Веселых танцоров, волшебных огней северного ночного неба, кружащих над ним, укрепляли его, опьяняли своей чистой волшебной красотой, укрепляли его решимость держаться и пережить то, что казалось смертельным.

Она сделала это. Ее любовь к нему, выраженная в песнопениях всей Каллиды, сделала это, эти глаза сияли все это время. До сих пор, когда они не сияли, а скорее горели.

И это было загадкой для Зака.

Он ненавидел видеть, как эти глаза вот так смотрят на него. А это означало, что он не мог оставить ее.

Но это также означало, что он не мог вернуться на юг, а оттуда в Мензоберранзан, чтобы присоединиться к войне против Паучьей Королевы, войне, в которой он, став отцом Дзирта, пожертвовав собой ради Дзирта столетия назад и невольно воскреснув, стал пешкой.

Его сын собирался сражаться. Джарлакс, его самый близкий друг, собирался сражаться. Даб'Ней, когда-то его возлюбленная, всегда его друг, собиралась сражаться.

И его не было бы рядом с ними.

Он тяжело вздохнул, его плечи поникли, и он заметил, что выражение лица и поза Аззудонны изменились. Черты ее лица смягчились, ее поза перестала быть боевой.

— Тогда не сегодня, —  сказала Аззудонна, и ее голос был полон сочувствия.

Зака глубоко поразило, что она любила его достаточно сильно, чтобы доверять ему, признать и понять, что с ним что-то не так, и, очевидно, верила, что он скажет ей, когда будет готов.

— Не сегодня, —  согласился он и начал снимать ленты с кулаков.

Кто-то, глядя на долговязого молодого человека, мог бы подумать, что он всего лишь высокий ребенок и уж точно не внушительный. Но те, кто наблюдал, как Алефаэро сражается с полярными червями под покрытым льдом городом Каттисола, знали лучше. Даже те, кто окружал молодого студента, работавшего в библиотеке Сиглига, считали его скорее мудрецом, чем заклинателем. Несомненно, он был умен, в этом никто не сомневался, и ценность его понимания реморхазов нельзя было отрицать.

Тем не менее, когда Алефаэро отважился спуститься в хрустальные пещеры под затерянным районом города во время первого спуска рядом со Святой Галатой, даже его самые большие сторонники и намека не имели на то, что он окажется таким могущественным заклинателем, уничтожив многих вторгшихся зверей, отогнав их назад, действительно, спасая жизнь героине Галате.

Алефаэро знал, что недооценка была неизбежна и понятна. Его называли «долговязым», но на самом деле он был худым, невероятно худым. Его мозг творил чудеса, и он мог прочитать и запомнить большой том за день. Но он ел мало, что, конечно, не входило в список рекомендаций для набора веса в этом холодном климате. В то время как другие, даже в его возрасте, тренировались физически, многие надеялись когда-нибудь выступать за команду своего района в Каззкальци, Алефаэро читал, и читал, и читал еще немного.

Знания были его силой, в буквальном смысле, направляя его умственные способности в магические двеомеры.

И все же даже он был удивлен такой мощью во время своих первых столкновений с полярными червями, которые действительно были первыми боевыми столкновениями за полвека его жизни.

Возможно, величайшим даром Алефаэро было то, что он знал, что он не знает того, чего он не знает, и поэтому он направлял свои поиски знаний, основываясь на результатах прошлых событий, а не на традиции. Он читал те менее почитаемые тома в обширной библиотеке Сиглига. Вместо того чтобы отвергать работу по созданию заклинаний из-за предполагаемых неудач, он потратил время на то, чтобы выяснить, сможет ли он обнаружить, где они пошли не так, и, более того, понять, что с самого начала привело их на тот или иной конкретный путь.

Вот почему он стоял сейчас перед дверью старого человека, экзотически выглядевшего улутиуна, который за эти годы стал предметом многочисленных шуток между другими учеными и волшебниками, работающими в библиотеке.

«Безумный старый продуваемый всеми ветрами чердак» по имени Нвизи предсказал продолжающееся наступление ледяной стены Каттисолы за много лет до того, как незнакомец по имени Джарлакс разгадал тайну каньона, в котором располагался городок. Но объяснения и прогнозы Нвизи всегда были написаны с таким странным синтаксисом и выбором слов, что некоторым казались двусмысленными, и его манера говорить сильно отличалась даже от манеры других улутиунов в Каллиде.

И поэтому он был отвергнут и осмеян.

Всеми, кроме Алефаэро.

Он тихо постучал в дверь и услышал внутри бормотание, но ничего внятного.

Вместо того чтобы беспокоить человека за работой, Алефаэро потратил минуту на то, чтобы наложить заклинание на металлическую дверную ручку Нвизи, заклинание, которому его научил сам Нвизи.

Ручка вздрогнула и отрастила крошечные ножки, оживая.

«Если Нвизи не читает и не пишет, повернись и открой дверь», молча приказал он своему крошечному слуге и улыбнулся, когда новые ножки дверной ручки начали поворачиваться, а задвижка отодвинулась.

Алефаэро легонько толкнул дверь и позволил ей распахнуться настолько, чтобы он мог осмотреть комнату, его взгляд сразу же переместился на ее обитателя.

Одетый в рваную и плохо сидящую одежду, состоящую из множества слоев, с редкой копной все еще черных волос, растрепанных и беспорядочно подстриженных слоями разной длины, Нвизи, несомненно, больше походил на бездомного бродягу без гроша в кармане, чем на ученого волшебника. Он склонил голову набок, левая рука постукивала по левой брови, в то время как он перекатывал какие-то предметы —  свои магические драгоценные камни, как понял Алефаэро, перед собой в сжатой правой руке.

Если он и заметил, как открылась дверь, то не подал виду.

— Мастер Нвизи? —  спросил Алефаэро.

Нет ответа.

— Мастер? —  спросил он громче.

Левая рука Нвизи опустилась, и он поднял глаза, хотя в тот момент, расхаживая взад-вперед, он был обращен лицом к стене напротив двери. Он смущенно огляделся, и Алефаэро снова окликнул его.

Коротышке-улутиуну все же потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что говорящий стоит у него за спиной, и Алефаэро вспомнил, почему так много его сверстников считали понятие «Нвизи Великий ясновидящий» несколько... ошибочным.

Наконец Нвизи обернулся, и на морщинистой и румяной коже его круглого лица тут же появилась улыбка.

Алефаэро затаил дыхание, легкий вздох, который всегда возникал, когда он впервые смотрел на Нвизи после некоторого отдаления от этого человека и снова видел эти глаза, один ярко-янтарный, другой кристально-голубой.

— Алефаэро, —  поприветствовал его Нвизи. —  Слишком долго, о, умница. Умный Алефаэро. Ты послушай меня. Алефаэро слушает Нвизи.

Молодому волшебнику было трудно разобрать это приветствие, пока он не понял, что Нвизи смотрит мимо него, на дверь, теперь обе ручки были видны из-за угла полуоткрытого портала, крошечные ножки колотили по дверной ручке в коридоре, крошечные ручки молотили по внутренней ручке.

Нвизи хихикнул при виде этого зрелища.

— Ты хорошо меня научил, —  сказал Алефаэро.

— Нвизи не преподает, нет, нет, нет. Сообщать. Сообщает Нвизи. Он видит, он рассказывает. Он не учит. Нет, нет.

— Конечно, —  сказал Алефаэро с поклоном.

— Нвизи проклят, а не благословлен, —  сказал улутиун, взмахнув руками, одна из которых все еще была сжата, чтобы прервать этот почтительный поклон. Однако Нвизи недостаточно крепко сжимал кулак, и маленький фиолетовый камешек вылетел из кулака, когда он размахивал им, подпрыгивая по комнате.

Алефаэро двинулся, чтобы найти его, но остановился, услышав ругательство Нвизи: «Э-э-э!»

Нвизи издал негромкий, но резкий свист, и пушистый грызун с белой шерстью, размером с ладонь, без глаз и с большим розовым носом, выскочил из-под стула и метнулся через комнату. Он исчез под грудой коробок и бумаг под столом, заваленным пергаментами, а мгновение спустя вынырнул обратно с фиолетовым камнем во рту.

— Клякса, — с благодарностью сказал Нвизи, когда незрячий ледяной лемминг пробежал по его ноге, нырнул в одну из рубашек и жилет, которые он носил, и уронил драгоценный камень в его ожидающую руку.

Волшебники вызывали своих фамильяров из духов, небожителей, фейри или извергов, но Клякса не был ни одним из них. Он или она —  откуда кому знать? —  действительно был леммингом, живым леммингом или, возможно, духом некогда живого лемминга, который снова ожил благодаря магии Нвизи, потому что человек держал его рядом с собой столько, сколько кто-либо мог вспомнить.

Или, может быть, Кляксы были множеством разных леммингов. Некоторые шептались, что Нвизи держал выводок леммингов где-то в грудах бумаг, коробок и одежды, разбросанных по его комнате, или, возможно, где-то еще в гигантском здании Сиглига. Это не удивило бы Алефаэро.

Как бы то ни было, между этим странным маленьким человечком и крошечным грызуном, который не казался волшебным созданием, явно существовала связь.

Нвизи сунул правую руку в передний правый карман верхней пары брюк, которые были на нем надеты, затем вынул ее без других драгоценных камней. Он потянулся левой рукой, чтобы положить фиолетовый камень в правый карман, но не смог с этим справиться, поэтому вместо того, чтобы просто переложить камень в правую руку, он позвал Кляксу на помощь, и лемминг пробежал по его рукаву и положил камень ему на хранение ровно туда, куда просил его Нвизи.

И все это без зрения, без всякого зрения, даже без глаз. Нвизи однажды объяснил Алефаэро кажущиеся чудесными способности слепого лемминга как способ обнаружения магии. По его словам, он накладывал этот особый двеомер на Кляксу снова и снова, пока это не стало постоянным «зрением» для маленького лемминга. Затем Нвизи наделил себя и все, что находилось в его личных покоях, магическими аурами, линиями различной энергии.

Очевидно, это сработало, потому что лемминг не проявлял никаких признаков своей слепоты.

— Хорошо, да, очень хорошо, ха-ха, — сказал Нвизи, глядя, как Клякса убегает прочь. Что? — спросил он Алефаэро.

— Что-что?

— Ты так говоришь, что скоро они назовут Алефаэро сумасшедшим, как Нвизи!

«Это было бы не так уж плохо», подумал молодой волшебник, но промолчал. Когда он понял вопрос, то ответил: «Мне нужно предсказание».

Ноздри Нвизи раздулись, и он нервно выпрямился.

— Это важно, —  сказал ему Алефаэро.

— Они всегда такие, и всегда они не такие, какими, по твоему мнению, они должны быть или не быть. Будущее —  обманщик!

— Пожалуйста, я умоляю.

— Не удивлен. Смутные времена. Алефаэро хочет знать. Мона Валрисса хочет знать. Они спрашивают, всегда спрашивают, и они ворчат и трясут кулаками и головами перед Нвизи, когда не могут понять.

— Я знаю, что объяснение видений —  не твоих рук дело, не твоя вина, —  ответил Алефаэро.

Ты говоришь то, что они велят тебе сказать. Услышав раскатистую интонацию своей повторяющейся фразы, Алефаэро понял, что, возможно, он больше превращается в Нвизи, чем предполагал.

— Предсказание. Только не Каттисола, —  сказал Нвизи, закрывая свои разноцветные глаза. —  Только не для Святой Галаты и наших посетителей.

— Для меня, —  сказал Алефаэро. — И для всех нас. В городе Подземья начинается великая война, которая дала нам Джарлакса, Закнафейна и других удадроу. Война коснется и нас.

Нвизи вздохнул и кивнул.

— Я хочу...

— Прекрати!

Молодой волшебник замолчал.

— Одно. Одно, только одно! Одно видение, час, образ, объяснение. Я не буду стремиться узнать слишком много. Такие истины разрушают разум.

Алефаэро понял. В гости часто приходили каллидийцы, которые хотели знать, когда или как они умрут, и эти просьбы всегда вызывали у ясновидящего мага ничего, кроме ужаса. Алефаэро сказали, что причина в том, что Нвизи видел его собственную смерть, и этот момент, превыше всех остальных, отправил его в это странное и запутанное существование.

Улутиун посмотрел на свою каминную полку и присвистнул. У маленького колокольчика, стоявшего на правом конце полки, выросли похожие на палочки ручки и ножки и крошечные глазки. Оно вскочило на новообретенные конечности, подтянуло передний край колокольчика, как будто это был подол мешающей юбки, затем быстро перешагнуло на другую сторону длинной каминной полки и слегка звякнуло колокольчиком в сторону песочных часов, которые, соответственно, отреагировали, выпустив пару крыльев, ноги снизу и затем вторую пару ног сверху. Они совершили большой прыжок, по крайней мере, для песочных часов, и выполнили идеальное сальто, приземлившись на вторую пару ног и немедленно втянув конечности, снова став внешне простыми песочными часами, только теперь песок был в верхней половине.

— Час. Да, один, —  сказал Нвизи, и пара крошечных ручек высунулась сбоку песочных часов и соответствующим образом отрегулировала маленький винт-бабочку, чтобы мелкий песок начал сыпаться, отмеряя требуемый промежуток времени.

Казалось, это просто песочные часы, а колокольчик казался просто колокольчиком, за исключением того, что это был колокольчик с глазами, пристально и немигающе смотрящими на песочные часы, готовый зазвонить, когда песок полностью упадет.

Алефаэро с восторгом наблюдал за всем этим и поймал себя на том, что надеется, что однажды остальные в библиотеке будут думать о нем как о «сумасшедшем старом продуваемом чердаке».

— Хочешь? —  сказал Нвизи Алефаэро. —  Ты не знаешь, что-то, чего, как тебе кажется, ты хочешь, на самом деле не нужно! Люди, которые знают такие вещи... Прорицатель начал трясти раскрытой и пустой рукой сбоку от головы, закатывая глаза, подражая человеку, который сошел с ума.

— Тогда никаких подробностей, —  согласился Алефаэро. — Если ты увидишь мою смерть или смерть друга, не говори мне.

Нвизи фыркнул и покачал головой, как будто волшебник вел нечестную игру с такой просьбой. — Но я все равно увижу это, —  пробормотал он.

Сочувствие сильно поразило молодого волшебника, когда он услышал эти слова. И все же, он должен знать.

— Я бы не спрашивал об этом, если бы это не было важно... —  начал Алефаэро, но замолчал, когда Нвизи поднял руку и кивнул.

— Один. Час. —  сказал прорицатель. Он закрыл глаза и начал шептать сам себе что-то невнятное, что Алефаэро не мог разобрать —  он знал слова, но их порядок, или, скорее, отсутствие структуры, делали это невозможным.

Все еще шепча нечто невнятное, иногда хохоча, прорицатель потряс камнями в своей руке, как будто это были игральные кости. Прошло много времени, пока Нвизи танцевал вокруг, пел, скандировал, шептал и часто останавливался, как будто он потерялся в каком-то заклинании, которое, возможно, пытался произнести. Но, наконец, он подбросил семь драгоценных камней, каждый определенного цвета радуги, в воздух перед собой, где они плавали и перекатывались, сверкая разными узорами, обтекая друг друга, образуя разные формы, как если бы они были точками, которые нужно соединить. Однако Алефаэро обнаружил, что ему совершенно не удалось расшифровать эти фигуры, поскольку каждая из них длилась всего мгновение.

При каждом из них Нвизи хмыкал и кивал.

— Бесконечные изверги, —  заметил прорицатель. — Мерзости!

Алефаэро затаил дыхание, но это, конечно, не было для него неожиданностью, поскольку он слышал об ожидаемых бойцах в Мензоберранзане.

Танец драгоценных камней продолжался. Их сопровождало еще больше бормотания и пения Нвизи.

— Паутину не разорвать.

Алефаэро это не понравилось, но потом он вспомнил, что все это началось с паутины, и именно она была брошена против Ллос, и именно она отменила Проклятие Мерзости, освободив драуков от их мучений и снова сделав из них удадроу.

— Какую паутину? — спросил он, но Нвизи его не услышал. Волшебник вспомнил предупреждения о двусмысленности в предсказаниях Нвизи и стиснул зубы, чтобы заставить себя просто слушать.

— Кровь... Предательство, так много предательства. Шатание, неуверенность. Верность против предательства. Страх против надежды. Что сильнее?

Алефаэро прикусил губу.

— Битва плоти, битва правды и сердца и....

Нвизи задыхался и дрожал.

Драгоценные камни снова начали двигаться, и Алефаэро понял, что эти последние замечания были вопросом, который Нвизи задавал заклинанию.

Он посмотрел прямо на Алефаэро и снова ахнул, широко раскрыв глаза от ужаса.

Волшебник чуть не потерял сознание — неужели Нвизи только что видел его смерть? Или смерть другого человека?

Или еще хуже?

— Покажи, —  сказал он Нвизи, хотя понятия не имел, слышал ли его мужчина, тихо танцующий и поющий в своем трансе, или хотя бы осознавал, что в комнате есть кто-то еще. Это продолжалось долго, так долго, что Алефаэро то и дело поглядывал на песочные часы, наблюдая, как утекает песок. Он не раз пытался вмешаться, задавая вопросы. Он подавил желание, ибо все происходящее действительно сводило с ума, протянуть руку, схватить один из камней и вырвать его, чтобы заставить Нвизи дать ему что-нибудь, какую-нибудь крупицу информации, что угодно.

Песок высыпался, крошечный колокольчик подпрыгнул и зазвенел.

— Каллида, —  сказал прорицатель, когда драгоценные камни упали на пол. —  «Подбородок высоко поднят, с него падают капли».

Тяжело вздохнув, Нвизи открыл глаза.

— Что это значит? —  спросил Алефаэро.

— Что?

— «Высоко поднятый подбородок, с которого падают капли».

— Где Алефаэро это услышал?

— Ты просто... —  начал он отвечать, но остановился, когда Нвизи низко наклонился, чтобы подобрать пару камешков, и крикнул: «Клякса!»

— Нвизи?

— Ты должен идти, —  сказал прорицатель.

— Что ты видел?

— Я видел войну.

— Да, да, конечно, но что это значит?

— Это значит «ужасно». — Нвизи вздрогнул и покачал головой. — Ужаснее, чем думает Алефаэро.

— Я сражался под Каттисолой, —  возразил Алефаэро. — Я видел смерть.

— Видел ... Видел? —  спросил Нвизи. — Судороги и крики, судороги и крики, во веки веков, судороги и крики, —  он яростно постучал пальцем, довольно сильно, по своему лбу. — Раненый? Преследуемый! — Он поднял руки перед лицом, одна раскрылась, как клешня, другая сжалась в кулак, держа пару драгоценных камней. — Кровь, которую невозможно смыть! Кровь брата на убийце!

С этими словами он выступил вперед, вынудив Алефаэро отступить.

— Моя смерть? — спросил волшебник, хотя и обещал этого не делать. —  Ты видел мою смерть?

— Уходи! Уходи! —  крикнул ему Нвизи, бросаясь вперед и преследуя его обратно по коридору. Ожившая дверная ручка повернула защелку, затем оттолкнулась своими крошечными ножками, чтобы распахнуть дверь, когда Вторжение протолкнуло его через нее.

— Ужасы! — крикнул он, хватаясь за дверь, чтобы захлопнуть ее. —  Высоко поднятый подбородок, с которого падают капли!

Нвизи задохнулся от своих собственных слов, как будто был шокирован тем, что вспомнил их, или тем, что изначально их спровоцировало. Он захлопнул дверь, закрепив ее дверной ручкой.

Алефаэро долго стоял там, запоминая каждое слово, произнесенное прорицателем во время и после заклинания.

Пытаясь разобраться в них.

Опасаясь, что из-за их кажущейся двусмысленности он будет знать меньше, чем знал до этого, он пришел навестить своего друга, своего сумасшедшего старого друга-чердака, продуваемого ветром.