Весь следующий год Бернис и ее мать провели, путешествуя почти по всей Индии, потому что хотели как можно больше увидеть и узнать в этой очаровательной стране. Хотя Бернис и отдала четыре года жизни серьезному изучению индуистской философии, она успела достаточно хорошо познакомиться с бытом местных жителей и понимала, что это народ, живущий в небрежении и заблуждении, и перед возвращением домой хотела узнать о нем как можно больше.

Город за городом они объехали всю Индию – побывали в Джайпуре, потом в Канпуре, Пешаваре, Лахоре, Равалпинди, Амритсаре, Непале, Нью-Дели, Калькутте, Мадрасе, а также добрались до южной границы Тибета. И чем больше они путешествовали, тем сильнее Бернис поражалась низкому интеллектуальному и социальному статусу миллионов жителей этой потрясающей и невероятной страны. Она не могла понять, как страна, в которой появилась такая благородная и глубоко религиозная философия жизни, могла одновременно насадить и поддерживать такую подлую, жестокую и деспотическую общественную систему, в которой немногие могли вести роскошную жизнь, тогда как миллионы голодали. Бернис не в силах была понять, как этот жестокий контраст уживается с индуизмом.

Она видела улицы и дороги, вдоль которых стояли грязные в рубище или совсем голые и отчаявшиеся нищие, некоторые из них просили милостыню для странствующих святых, учениками которых они были. В некоторых частях страны умственная и физическая деградация людей достигла беспрецедентного уровня. В одной из деревень почти все ее население было поражено какой-то болезнью, но они не имели никакой помощи или хотя бы облегчения страдания, им просто позволяли вымирать. Нередко во многих поселениях в одной маленькой комнате обитало по тридцать человек, последствиями этого были болезни и голод. И в то же время, когда в этих комнатах прорезались окна или отверстия какого-либо рода, обитатели жилища немедленно их заделывали.

Худшим, с точки зрения Бернис, из социальных зол была скандальная практика выдавать в жены маленьких девочек. Этот обычай привел к тому, что большинство таких выданных замуж девочек пребывало в состоянии, далеком от физического и психического здоровья, и их раннюю смерть можно было скорее назвать милостью, чем трагедией.

Прискорбная проблема неприкасаемых заставила Бернис доискаться до корней этой несправедливости. Ей объяснили, что, когда светлокожие предки нынешних индусов пришли в Индию, они обнаружили здесь местных обитателей, принадлежащих расе с более темным цветом кожи и более грубыми чертами лица, расе дравидов[66], строителей великих храмов на юге страны. И жрецы пришельцев, хотевшие сохранить чистоту своей крови, запретили смешивать ее с кровью местного населения. Поэтому они объявили дравидов нечистыми, «неприкасаемыми». Так что корни неприкасаемости уходили в расовую ненависть!

И в то же время, как узнала Бернис, Ганди[67] однажды сказал: «Неприкасаемость в Индии уходит в прошлое и, несмотря на все протесты, уходит быстро. Эта практика привела к вырождению в Индии понятия человечности. К „неприкасаемым“ относятся так, будто они хуже скота, будто одна только их тень порочит имя бога. Я выступаю за отмену неприкасаемости с такой же – а может, даже большей – твердостью, как за отмену британских методов, насаждаемых в Индии. Неприкасаемость для меня более невыносима, чем британское правление. Если индуизм поддерживает неприкасаемость, то индуизм мертв и принадлежит прошлому».

Но Бернис видела несколько молодых матерей из неприкасаемых с их щуплыми младенцами, они всегда держались на расстоянии, задумчиво и печально смотрели на нее, разговаривавшую в это время с индусом-проводником. И она не могла не видеть, что у некоторых из них привлекательные черты лица и фигуры. Что говорить, одна или две из них показались ей такими же заурядными, но хорошенькими и умненькими, какой могла бы быть американская девушка, если ее заставить жить в той грязи, небрежении и изоляции, в каких живет ее индийская сестра. И все же, как она слышала, в Индии было пять миллионов неприкасаемых, освобожденных от их проклятия, после того как они приняли христианство.

В дополнение к этому Бернис не могла не замечать бедственного положения, в котором живет множество индийских детей, маленьких заморышей, которые собирались стайками, безнадежно слабые и изможденные, заброшенные и больные. Ее терзали душевные муки, на память приходили заверения разных гуру в том, что Бог, брахман, есть бытие и благодать. Если так, то куда же Он делся? Эта мысль не давала ей покоя и в конечном счете стала невыносимой, но тут в ней неожиданно загорелась другая мысль, порожденная первой: нужно восстать против этой деградации и победить ее. И разве Всё во Всём не есть Бог, который говорил в ней, наставлял ее таким образом помогать, поспешествовать, изменять, пока эта земная фаза Его не перейдет в другую, пока зло не сменится добром? Она желала этого всем сердцем.

И время действительно пришло, когда Бернис и ее мать, потрясенные и измученные этими бесконечными сценами невзгод, почувствовали, что им пора возвращаться в Америку, где у них будет больше времени и покоя, чтобы обдумать все увиденное, где у них будут средства поспешествовать, если это возможно, устранению столь массового бедствия.

И они вернулись домой. Это случилось в один солнечный октябрьский день, когда пароход «Халливелл» прямым рейсом из Лиссабона прибыл в нижнюю гавань Нью-Йорка и поднялся по Гудзону до причала у Двадцать третьей улицы. Пароход медленно двигался вдоль берега, над которым возвышались знакомые небоскребы, а Бернис погрузилась в размышления, предметом которых стал тот громадный контраст между двумя мирами, неизвестный ей до жизни в Индии. Она видела перед собой чистые улицы, дорогие здания, силу, богатство, самые разнообразные материальные блага, хорошо питающихся и хорошо одетых людей. Она чувствовала, что изменилась, но еще не понимала, в чем суть этих перемен. Она видела голод в самой его уродливой форме и не могла это забыть. В памяти ее оставалось и загнанное выражение части лиц, в которые она заглядывала, в особенности детских лиц. Что с этим можно сделать и можно ли?

И вот она вернулась в свою страну, страну, где она родилась и которую любила больше любой другой земли на свете. И по этой причине сердце Бернис билось чуточку быстрее, когда ее глаза видели вещи самые избитые, такие, как, например, бессчетные рекламные щиты с их претензиями выдать за необходимость то, что, даже будучи раскрашено яркими красками и напечатано футовыми буквами, имело сомнительную ценность, когда она слышала пронзительные крики разносчиков газет, хриплые гудки клаксонов, когда какой-нибудь самый средний американец на улице пыжился изо всех сил, пытаясь выдать себя за того, кем он явно не был.

Они с матерью решили на неделю-другую остановиться в отеле «Плаза» и, пройдя таможню, сели в такси со счастливым чувством людей, вернувшихся после долгих странствий домой. Обосновавшись в отеле, Бернис первым делом позвонила доктору Джеймсу. Ей так хотелось вспомнить о Каупервуде, рассказать о себе, об Индии, поговорить обо всем, что осталось в прошлом, а еще о ее будущем. И когда она увидела доктора Джеймса в его частном кабинете в доме на Западной Восемнадцатой улице, ее наполнила радость; он был дружелюбен и сердечен и готов с огромным интересом слушать все, что ей хотелось ему рассказать о своих путешествиях и о пережитом ею за эти годы.

В то же время он чувствовал: ей хочется узнать о том, что сталось с наследством Каупервуда. Ему не хотелось возвращаться к этой некрасивой истории, но он считал своим долгом рассказать ей обо всем, что случилось после ее отъезда. Но первым делом он сообщил ей о том, что Эйлин умерла несколько месяцев назад. Это сильно потрясло и удивило Бернис, потому что она всегда представляла себе Эйлин исполнительницей последней воли Каупервуда в том, что касалось его состояния. Она тут же вспомнила про больницу, основание которой было одним из самых искренних его желаний.

– А что с больницей, которую он собирался построить в Бронксе? – озабоченно спросила он.

– Ах, это, – ответил доктор Джеймс. – Она так и осталась в планах. После смерти на состояние Каупервуда налетела целая туча юридических хищников. Они появлялись отовсюду с их требованиями и контртребованиями, с документами на взыскание задолженностей, даже с юридическими спорами о выборе душеприказчиков. Бонды стоимостью в четыре с половиной миллиона долларов были объявлены утратившими цену. Счета на проценты по закладным, счета на всевозможные юридические услуги, все эти претензии всегда обращались на недвижимость, пока ее стоимость не упала до одной десятой того, во что она оценивалась изначально.

– А художественная галерея? – взволнованно спросила Бернис.

– Все разбазарено – продано с аукциона. Сам особняк продан на выплату налогов и других финансовых претензий. Эйлин была вынуждена переехать в купленную квартиру. Потом она заболела воспалением легких и умерла. Переживания, связанные со всеми этими передрягами, явно приблизили ее уход.

– Как это ужасно! – воскликнула Бернис. – Как бы он расстроился, если бы узнал! Он столько работал, чтобы создать все это.

– Да, он работал, себя не щадил, – заметил Джеймс, – но никто не хотел верить в его добрые намерения. Даже после смерти Эйлин появились статьи в газетах, в которых говорилось о Каупервуде как о человеке, потерпевшем социальный крах, даже чуть ли не о криминальном характере его деяний, потому что, как там было написано, его миллионы «рассеялись как дым». Одна из статей даже была озаглавлена «Что оно делает?»[68], там Фрэнк был выставлен полным неудачником. Да, много было недобрых статей, и все они исходили из того, что его состояние после его смерти с помощью юридических формальностей, к которым прибегло множество людей, растаяло почти полностью.

– Ах, доктор Джеймс, как же горько думать, что все задуманное им пошло прахом.

– Да, не осталось ничего – только усыпальница и воспоминания.

Потом Бернис рассказала ему о ее философских открытиях: о произошедших с ней переменах. То, что казалось ей когда-то таким важным, потеряло в ее глазах всякий блеск, например, ее тревога за ее социальное положение в связи с Каупервудом. Более важным для нее, сказала она, стало трагическое положение, в котором пребывает народ Индии в целом, и она поделилась с ним кое-какими подробностями: нищета, голод, плохое питание, безграмотность, невежество, немалая часть которого покоится на религиозных и социальных заблуждениях, связанных с суевериями, а в итоге полное отсутствие каких-либо знаний о социальных, технических, научных достижениях мира. Джеймс внимательно слушал ее, время от времени вставлял: «Ужасно!», «Удивительно!» А когда она закончила, подытожил:

– То, что вы рассказываете об Индии, Бернис, правда. Но, к сожалению, правда и то, что Америка и Англия тоже не без социальных язв. Что говорить, здесь, в нашей стране, множество социальных зол и невзгод. Если как-нибудь захотите отправиться со мной в маленькое путешествие по Нью-Йорку, то я вам покажу целые районы, в которых обитают люди почти такие же несчастные, как ваши индийские нищие, дети, предоставленные сами себе, чей шанс на физическое и умственное выживание близок к нулю. Они рождаются в нищете и по большей части в нищете же и умирают, а годы между жизнью и смертью у них не назовешь жизнью в том смысле, как мы ее понимаем. Потом есть бедняцкие районы в наших промышленных и фабричных городах, где условия жизни не менее отвратительны, чем в любой другой стране.

И Бернис выразила готовность отправиться с ним в какой-нибудь из районов Нью-Йорка, где она бы увидела зрительное подтверждение его слов, потому что она за свою жизнь не видела подобных условий и не слышала о них. Ее слова не удивили доктора Джеймса – он знал, что ее жизненный путь, начиная с детских лет, был довольно безоблачным.

Посидев у него еще немного, Бернис вернулась в отель. Но по пути она не могла избавиться от боли, навеянной ей рассказом Джеймса о том, как было разграблено состояние Каупервуда. Печаль наполняла ее, когда она думала о том, как превратились в прах все его планы. Как не сбылся ни один из них. И в то же время она вспоминала о его любви к ней, о его интеллектуальной и эмоциональной зависимости от нее, о своей любви к нему. Ведь это по ее подсказке, как вспомнила она теперь, решил он отправиться в Лондон и воплощать в жизнь свой план подземной транспортной системы. И вот она собирается завтра снова посетить его усыпальницу, последнее материальное свидетельство всех тех ценностей, которые казались ей в то время яркими, реальными и замечательными, а теперь рядом с тем, что она видела в Индии, все это поблекло, потускнело.

Следующий день стал чуть ли не повтором дня похорон Каупервуда: небо было таким же серым и затянутым тучами, а когда она приблизилась к усыпальнице, ей показалось, будто одинокий каменный перст указует на свинцовое полуденное небо. Она, прижимая к себе цветы, прошла по гравийной тропинке, наконец ей стало видно имя: ЭЙЛИН БАТЛЕР КАУПЕРВУД, а под ним другое: ФРЭНК АЛДЖЕРНОН КАУПЕРВУД, и она почувствовала облегчение оттого, что Эйлин наконец упокоилась рядом с человеком, который принес ей столько страданий и которого она потеряла. Она, Бернис, вроде бы осталась победительницей, но только временно, потому что и на ее долю выпали страдания и потери.

Она стояла, разглядывая усыпальницу Каупервуда, и ей казалось, что она слышит звучные слова священника на панихиде:

«Ты как наводнением уносишь их; они – как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает».

Но теперь она не думала о смерти так, как до своего отъезда в Индию. Там смерть считалась одной из фаз жизни, и разрушение одной материальной формы считалось всего лишь прелюдией к созданию новой фазы. «Мы никогда не рождаемся и никогда не умираем», – так говорили они.

Она подошла, поставила цветы в бронзовую урну на ступенях усыпальницы, подумала, что Каупервуд должен знать теперь, если не знал раньше, когда был здесь во плоти, что каждое поклонение и постоянный поиск прекрасного в любой форме, а особенно в форме женщины, есть не что иное, как поиск божественного замысла за всеми формами – лицо брахмана, сияющее сквозь них. Ей хотелось бы, чтобы он разделил с ней эти мысли, когда они были вместе, и она вспомнила слова:

А что говорил гуру о милосердии? «Будь благодарна за то, что можешь что-то дать другим. Будь благодарна тому, что бедняк оказался рядом с тобой, чтобы, одарив его, ты могла помочь себе. Разве ты не есть вся вселенная? Если к твоим дверям подходит человек – иди и встреть саму себя».

Но теперь, обратившись к своей совести, она пыталась понять, какое место милосердие занимало в ее жизни? Что она сделала в своей жизни, чтобы помочь другим? Что она сделала, чтобы оправдать свое право жить? Да, Каупервуд не только вынашивал идею основать больницу для бедняков, но и сделал все, что в человеческих силах, чтобы осуществить ее, и неважно, что его планы не были реализованы. Но она – было ли у нее когда-либо желание помогать бедным? Всю свою жизнь она не могла вспомнить, но понимала, что, за исключением нескольких лет, всю жизнь искала удовольствий, пыталась подняться выше по социальной лестнице. Но теперь она знала, что человек должен жить ради чего-то вне себя, ради того, что будет отвечать потребностям многих, а не тщеславию и благам немногих, к числу которых принадлежала и она. Что могла сделать она, чтобы помочь людям?

И вдруг в этот момент ее раздумий ей пришла в голову мысль о больнице. Почему бы ей самой не основать больницу? В конечном счете он оставил ей крупное состояние, дом, наполненный ценными предметами искусства, за которые она легко может выручить немалые деньги, и в сумме с тем, что у нее уже есть, возможно, это позволит ей запустить проект. Может быть, найдутся люди, которые захотят ей помочь. Доктор Джеймс наверняка будет одним из них.

Какой чудесной была эта мысль!