Попытка Каупервуда объяснить Эйлин значение богатства, которое перейдет к ней после его смерти, и необходимости с ее стороны практического понимания проблем, с которыми она столкнется, будучи хранителем его наследства, вовсе не создала атмосферу нежной заботы, напротив, оставила его с ощущением вероятной тщетности этой затеи. И этим ощущением обязан он был знанию о том, что она не в силах понять, насколько все это важно для него и для нее тоже. Потому что он прекрасно знал: она не разбирается ни в людях, ни в их намерениях, и где гарантия того, что, когда его не станет, будут воплощены в жизнь те его идеалы, которые нашли выражение в главной части его завещания? И эта мысль по-настоящему расхолаживала Каупервуда, лишала жажды жизни, а никак не изменяла его настроения в лучшую сторону. Это негативное воздействие на него привело к тому, что его стала одолевать не только усталость, но еще и скука и душевные сомнения – сама жизнь для него лишалась смысла.

И какой бы странной и почти неизменно пронизанной подспудным раздражением ни была их совместная жизнь, она растянулась более чем на тридцать лет! Ведь в начале он искренне любил ее – ей тогда было семнадцать, а ему двадцать семь, а потом, немного позднее, он вдруг обнаружил, что за ее красотой и физической силой скрывался недостаток ума, который не позволял ей понять его финансовые и интеллектуальные способности, тот же недостаток привел ее к мысли, что он находится в ее пожизненном владении, что интерес к другим женщинам не может поколебать ее право собственности на него, как недавно поколебал право другой женщины, у которой она отняла его. И все же, несмотря на все бури, которые сопровождали его даже самые мимолетные увлечения, они до сих пор оставались мужем и женой, хотя она не могла по достоинству оценить те его качества, которые медленно, но неуклонно сделали его тем, кем он стал.

И при всем при том ему все же удалось найти женщину, благодаря которой его жизнь обрела смысл. Он нашел Бернис, а Бернис нашла его. И, соединившись, они смогли лучше познать себя и друг друга. Ее чудесная любовь сияла в ее голосе, в ее глазах, в ее словах, прикосновениях. И когда она склонялась над ним время от времени, он слышал, как она говорит: «Дорогой мой, возлюбленный мой! Наша любовь – она не на сегодня, она навсегда. Моя любовь будет жить в тебе, где бы ты ни находился, как и твоя любовь – во мне. Мы этого не забудем. Дорогой, отдыхай и набирайся сил».

И в этот миг его размышлений к нему в комнату вошла Бернис в белом халате медсестры. Он шевельнулся, услышав ее знакомый голос, когда она поздоровалась с ним, и уставился на нее, словно не вполне давая себе отчет в том, что видят его глаза. Ее одеяние добавило такую привлекательную оправу к ее необыкновенной красоте. Он с трудом поднял голову и, преодолевая слабость, воскликнул:

– Ты! Афродита! Богиня моря! Безупречно белая!

Она наклонилась, поцеловала его.

– Богиня! – пробормотал он. – Рыжее золото твоих волос! Голубизна твоих глаз! – А потом, сжав ее руку, он притянул ее поближе к себе. – И теперь ты со мной. Я вижу, как ты манила меня в тот день в Салониках голубизной Эгейского моря!

– Фрэнк! Фрэнк! Если бы я только была твоей богиней отныне и вовеки!

Она понимала, что у него начался бред, и попыталась успокоить его.

– Эта улыбка, – продолжал Каупервуд. – Улыбнись мне еще раз. Она как солнце. Возьми меня за руки, моя Афродита моря.

Бернис села на край кровати и заплакала, тихо заплакала про себя.

– Афродита, никогда не покидай меня! Ты так мне нужна! – сказал он, сжимая ее руки.

В этот момент в комнату вошел доктор Джеймс и, увидев состояние Каупервуда, сразу же направился к нему.

– Гордитесь, моя дорогая, – сказал он, взглянув на Бернис. – Великий человек приветствует вас. Но оставьте нас на минуту-другую. Мне нужно вернуть его в реальность. Он не умрет.

Она вышла, доктор дал Каупервуду укрепляющее средство, и Каупервуд через несколько минут вышел из бредового состояния и спросил:

– Где Бернис?

– Она сейчас вернется, Фрэнк, только для тебя теперь лучшее средство покой и отдых, – сказал Джеймс.

Но Бернис услышала его голос, вошла и в ожидании села на маленький стул у кровати. Через несколько минут он открыл глаза и начал говорить так, будто они только что прервали разговор:

– Знаешь, Бернис, очень важно сохранить особняк в неприкосновенности, как дом для моих картин и статуй.

– Да, Фрэнк, я знаю, – тихо и сочувственно ответила Бернис. – Ты всегда так любил его.

– Да, я всегда любил его. Сойти с асфальта Пятой авеню и через десять секунд оказаться в пальмовом саду, пройти мимо цветов, растений, сесть среди них, услышать, как плещется вода, звенит ручеек, ниспадая в маленький пруд, услышать ноты водяной музыки, словно войти в прохладную зелень леса и услышать, как журчит родник…

– Я знаю, дорогой, – прошептала Бернис. – А теперь ты должен отдохнуть. Я буду рядом, даже когда ты будешь спать. Я твоя сиделка.

И Бернис, исправно исполняя свои обязанности тем вечером и в другие вечера, поражалась его неослабевающему интересу ко многим делам, участвовать в которых он более не мог. Сегодня это была его художественная галерея, завтра – подземка, послезавтра – больница.

Хотя она и не предчувствовала этого, как, впрочем, и доктор Джеймс, Каупервуду оставалось жить всего несколько дней. И все же в те часы, что она проводила с ним, он казался жизнерадостнее, вот только стоило ему поговорить минуту-другую, как его одолевала огромная усталость и желание уснуть.

– Пусть спит как можно больше, – сказал доктор Джеймс. – Он так сохраняет силы.

Эти слова обескуражили Бернис. Настолько, что она спросила, можно ли ему помочь еще чем-нибудь.

– Нет, – ответил Джеймс. – Сон для него – лучшее лекарство, и он сможет выкарабкаться, я пытаюсь давать ему восстанавливающие средства, но по-настоящему мы можем только ждать. Перемена к лучшему реальна.

Только перемены к лучшему не случилось. Напротив, за сорок восемь часов до его ухода случилась перемена к худшему, а потому доктору Джеймсу пришлось послать за его сыном Фрэнком Э. Каупервудом-младшим и дочерью Анной, которая теперь носила фамилию Темплтон. Но, как заметили, придя, дети Каупервуда, Эйлин нигде не было. Когда они спросили, почему нет миссис Каупервуд, доктор Джеймс объяснил им, что она по своим соображениям отказалась его посещать.

Однако, хотя они знали о существующем разрыве между Эйлин и Каупервудом, сын и дочь имели свои соображения на тот счет, почему она отказалась видеть Каупервуда в такой критический час, а потому сочли своим долгом сообщить ей о его состоянии.

Они поспешили к телефону-автомату и позвонили ей. Но, к их немалому удивлению, они обнаружили, что она не в настроении обсуждать что-либо, связанное с ним или с ними. Она заявила, что доктор Джеймс и мисс Флеминг с согласия Каупервуда заправляют его делами как хотят, а ее пожелания не учитывают, так что они смогут сами обо всем позаботиться. Она категорически отказалась приходить.

И они, хотя и ошеломленные этой лицемерной жестокостью со стороны Эйлин, решили, что ничего поделать с этим не могут, а потому вернулись созерцать последствия ухудшения его состояния. Страх обуял всех присутствующих: доктора Джеймса, Бернис и Джеймисона, все они стояли беспомощные, не видя никакого способа помочь ему. Они ждали, час проходил за часом, они слышали его тяжелое дыхание, которое прерывалось периодами тишины, и вдруг неожиданно, двадцать четыре часа спустя он, словно чтобы избавиться от невыносимой усталости, резко шевельнулся, даже чуть приподнялся на одном локте, словно оглядываясь, после чего так же неожиданно упал и замер.

Смерть! Смерть! Она пришла на их глазах, неодолимая и жестокая.

– Фрэнк! – вскрикнула застывшая Бернис, глядя на него словно в крайнем недоумении. Потом бросилась к нему, упала на колени, сжав его влажные ладони, зарылась в них лицом. – Фрэнк, дорогой мой, только не ты! – закричала она, а потом медленно в полуобмороке осела на пол.