Хотя внешне все выглядело так, будто Каупервуд наслаждается обедом с Бернис, его мысли, словно мельничные жернова, вращались и вращались вокруг его коммерческих и финансовых интересов, потом вокруг различных личностей, мужчин и женщин, которые работали с ним, вместе строили и завершали великие транспортные проекты, которым он посвятил себя. Мужчин, в основном его союзников, женщин, таких прекрасных, – все они вместе на протяжении тридцати лет делали его жизнь такой красочной. А теперь, хотя он не особо верил, что приговор врачей окончателен, как это могло показаться на первый взгляд, все же их предсказание его скорого конца, и этот прекрасный час с Бернис здесь, на берегу Темзы, и эта милая лужайка, лежащая перед ним, делали свое дело: он не мог не чувствовать скоротечную красоту жизни и ее навязчивую горечь. Потому что его жизнь была такой полной, такой насыщенной, такой яркой. Только теперь, когда обстоятельства вынудили его задуматься о возможности неожиданного исчезновения всего, что он считал частью себя самого, все то, чему он радовался в жизни, стало вдруг казаться ему еще прекраснее. Бернис – такая юная, такая умная, такая привлекательная, – с которой при благоприятных обстоятельствах он мог бы прожить еще много лет. И он чувствовал, что она сейчас так весело и отзывчиво думает именно об их будущем. Впервые не мог он смотреть на роковой процесс жизни со своей обычной отстраненностью. Вообще-то сейчас он мог думать только о поэтической ценности этого часа, его мимолетности, которая несла лишь печаль, ничего, кроме печали.

Однако, глядя на него, невозможно было сказать, что его угнетают грустные мысли, потому что для себя он решил: он должен притворяться, играть роль. Он должен заниматься своими делами, как обычно, до самого того часа или мгновения, когда прогноз врачей начнет сбываться, если только он верен. И потому утром он оставил Бухту Приора и, как обычно, отправился в свой офис, где занимался своими рутинными делами так, будто ничего не случилось, с обычными своими спокойствием и точностью, которые он всегда демонстрировал, когда дело касалось решений, процедур и прочего. Только теперь он чувствовал, что призван запустить те разнообразные процессы, которые в случае его смерти приведут к исполнению его личных пожеланий.

Одним из объектов его забот было изготовление надгробья для него и разочарованной Эйлин. Он вызвал своего секретаря Джеймисона и попросил его принести ему список имен архитекторов, будь то в Англии или на континенте, обладающих опытом и репутацией мастеров по строительству мавзолеев. Ему нужны были эти сведения как можно скорее, потому что это требуется его приятелю. Покончив с этим, он перешел к своему главному интересу: художественной галерее, к которой он хотел добавить картины, сделавшие бы его коллекцию выдающейся. С этой целью он написал несколько писем людям, которые покупали и продавали подобные шедевры, и в конечном счете приобрел нескольких весьма ценных картин, среди которых «Вторжение в царство Купидона» Бугро, «Тропинка в деревню» Коро, «Портрет женщины» Франса Халса, «Воскрешение святого Лазаря» Рембрандта. Эти картины он отправил в Нью-Йорк.

Параллельно с этими специфическими трудами ему неизбежно приходилось заниматься всякими мелочами, связанными с подземным проектом. Претензии, ссоры, вмешательство конкурентов, мелкие судебные процессы! Однако спустя какое-то время ему удалось закрыть все вопросы, а еще к этому времени он стал чувствовать себя настолько лучше, что пришел к выводу: в тех болях, которые заставили его обратиться к врачу, не было ничего серьезного. Напротив, его будущее представлялось ему в более розовых тонах, чем когда-либо прежде после его приезда в Лондон. Даже Бернис решила, что вернулась его прежняя физическая выносливость.

А тем временем лорд Стейн, на которого сильное впечатление произвела энергия Каупервуда, проявлявшаяся во множестве новых и оригинальных идей, решил, что пора устроить светский прием в честь Каупервуда в его, Стейна, прелестном приморском поместье в Трегазале, куда можно пригласить две сотни гостей. И вот после многих размышлений по поводу списка важных персон, которых следует пригласить, была назначена дата события, а Трегазаль с его прекрасными пейзажами, огромным танцевальным залом с канделябрами, соперничающими блеском с лунным светом, стал декорацией.

Лорд Стейн, стоявший у главного входа, приветствовал входящих гостей. Увидев Бернис, которая входила, держа под руку Каупервуда, он подумал, что сегодня она в особенности красива – в белом греческого фасона и простоты платье со шлейфом, схваченном на талии поясом золотого цвета, ее рыжие волосы венчали ее одеяния, как мог бы это сделать золотой венок. И вершиной всего этого для Стейна стали его слова, произнесенные, когда она приблизилась и улыбнулась ему такой улыбкой, на которую он не смог среагировать иначе: «Бернис! Красавица. Вы образец очарования!» Каупервуд не услышал этого приветствия, потому что остановился обменяться несколькими словами с одним из наиболее важных держателей акций.

– Мой танец второй, – сказал Стейн, задержав на мгновение ее руку. И она милостиво кивнула.

Встретив Бернис, он теперь самым сердечным образом приветствовал Каупервуда, почетного гостя, он задержал его достаточно долго, чтобы многочисленные официальные лица подземки и их жены успели поприветствовать американца.

Вскоре всех пригласили в зал на трапезу, и гости вошли, расселись, погрузились в разговоры, принялись пригубливать вино редкого урожая и особый сорт шампанского, который, как надеялся Стейн, удовлетворит самые изысканные вкусы. Смех и гул разговоров становились все громче, их украшали мягкие звуки музыки, приплывающие из соседнего зала.

Бернис досталось место чуть ли не во главе стола, с одной стороны от нее сидел лорд Стейн, с другой – граф Брекен, довольно привлекательный молодой человек, который задолго до конца третьего блюда умолял ее быть милосерднее к нему и оставить за ним хотя бы третий или четвертый танец. Но как бы она ни была увлечена и польщена, ее глаза постоянно следили за движениями Каупервуда, который сидел на другой стороне стола и оживленно разговаривал с необыкновенно привлекательной брюнеткой, сидевшей с одной стороны от него, но при этом не пренебрегал и очаровательной красавицей с другой стороны. Она была довольна тем, что он расслаблен и весел – сама она давно не видела его таким.

Но трапеза продолжалась довольно долго, а запас шампанского был неисчерпаемым, и ею понемногу овладел страх за Каупервуда. Его жесты и разговор, как отмечала она, становились все более оживленными явно из-за выпитого шампанского, и это ее беспокоило. И когда, наконец, лорд Стейн объявил, что все, кто хочет танцевать, могут теперь перейти в танцевальный зал, и Каупервуд подошел к ней и пригласил ее, его раскованные манеры еще больше обеспокоили ее. Тем не менее двигался он, как самый трезвый из всех присутствующих. Когда они танцевали вальс, она прошептала ему:

– Ты счастлив, дорогой?

– Никогда не был счастливее, – ответил он. – Я с тобой, моя красавица.

– Дорогой! – прошептала Бернис.

– Все прекрасно, Беви, правда? Ты, это место, эти люди! Это то, что я искал всю мою жизнь!

Она улыбнулась ему радостно, но в этот самый момент почувствовала, как его качнуло, он схватился рукой за грудь и пробормотал:

– Воздух, воздух. Мне нужно выйти на воздух!

Она взяла его за руку и повела к открытой двери на балкон, выходящий на море, а там подвела к ближайшей скамье, на которую он тяжело и беспомощно рухнул. Она, объятая ужасом и тревогой, бросилась к проходящему мимо слуге с подносом.

– Пожалуйста! – воскликнула она. – Мне нужна помощь. Позовите кого-нибудь, чтобы помочь мне отвести его в спальню. Он серьезно болен.

Испуганный слуга тут же позвал дворецкого, тот позвал других слуг, и они отнесли Каупервуда в свободную комнату на том же этаже, после чего поставили в известность лорда Стейна, который, увидев Бернис, был настолько потрясен ее отчаянием, что приказал дворецкому перенести Каупервуда в свои покои на втором этаже и немедленно вызвал врача – доктора Миддлтона. Кроме того, дворецкому сказали, чтобы слуги помалкивали о случившемся.

Каупервуд тем временем начал шевелиться, и когда появился доктор Миддлтон, он настолько пришел в себя, что больше был озабочен не своим состоянием, а мерами предосторожности. Он сказал Стейну, что чем меньше будут говорить об этом происшествии, тем лучше, а если что и будут говорить, так пусть о том, как он оступился и упал. Он сказал, что не сомневается: к утру он придет в себя. Доктор Миддлтон, однако, имел на сей счет другое мнение и дал Каупервуду успокоительное. После чего посоветовал пациенту оставаться на месте минимум день-другой, чтобы он, доктор, мог понять, нет ли осложнений после случившегося приступа. Потому что, как он сказал Стейну, происшедшее с Каупервудом, вероятно, выходит за рамки обычного обморока.