Лондон. Обычная шумиха, сопутствующая возвращению мистера и миссис Каупервуд. Бернис, получившая немало телеграмм от Каупервуда, знает о его приезде и о том, что главный его интерес – мир и любовь между ним и ею.

И Стейн, весьма довольный тем, что за время отсутствия Каупервуда он добился некоторого прогресса не только с продвижением планов подземки, но и с подопечной Каупервуда. Говоря по правде, Стейн был наполовину влюблен. После посещения Бернис Трегазаля он несколько раз заезжал в Бухту Приора. И надежда, возникшая на почве его страсти, укрепляла мысль о том, что он должен добиваться своей цели. Он мог победить. Бернис могла полюбить его и согласиться стать его женой. Каупервуд не должен противиться такому развитию событий. Это только укрепит их деловой союз. Ему, конечно, нужно побольше разузнать о Бернис и ее истинных отношениях с Каупервудом. Он еще не дал себе труда заняться этим вопросом. Но даже если он узнает, что ее прошлое не так идеально, как могло бы быть, Бернис все равно оставалась самой очаровательной из женщин, каких он встречал. Она явно не пыталась завлечь его, напротив, именно он ее преследовал.

В то же самое время два обстоятельства радовали и беспокоили Бернис одновременно. Одно из них заключалось в том, что Стейн, казалось, все больше и больше увлекается ею, а другое было новым приглашением: после ее посещения Трегазала он среди прочего предложил совершить до конца осени на его яхте «Айола» совместное путешествие, участниками которого должны были стать она с матерью и чета Каупервудов. Это путешествие может включать остановку в Каусе, где в это время, весьма вероятно, будут находиться король Эдуард и королева Александра, и он будет рад представить всех их величествам, поскольку король и королева были старинными друзьями его отца.

При упоминании Эйлин Бернис пережила умственный ступор. Потому что если в это путешествие отправится Эйлин, об участии в нем Бернис или ее матери не могло быть и речи. Если же Эйлин не отправится в это путешествие, то Стейну нужно будет предъявить какое-то непробиваемое объяснение. Если она и Каупервуд примут приглашение, это означает, что они должны будут прийти к дипломатическому, пусть и не вполне благодушному соглашению, а для нее в данный момент это не очень желательно. Если она не поедет с Каупервудом или отправится в путешествие без него, это будет означать устранение его из ее жизни. И опять это потребует объяснений и перестроек, вероятно, роковых для всех участников.

Ввиду ее нынешнего негодования в адрес Каупервуда она не могла принимать быстрые решения. Несмотря на все ее мечты, связанные со Стейном, ей было вполне очевидно, что без доброй воли Каупервуда она не сможет выпутаться из всевозможных осложнений, которые ожидали ее. Разозленный в достаточной мере, он сможет уничтожить ее в одну минуту. Впав в достаточной мере в безразличие, он может позволить Эйлин сделать это. Кроме того, обдумывая все возникшие обстоятельства, она вдруг поняла, что ее темперамент, а также ее общее мировосприятие ближе к Каупервуду, а не Стейну. Сильнее всего она становилась, когда ее дополнял он. И, взвесив все, что можно было взвесить в связи со Стейном, она поняла, что остается один непреложный факт: Стейн не может сравниться с Каупервудом по напористости, изобретательности, естественности или человеческим качествам, с которыми он идет по жизни. И именно эти качества прежде всего остального привели ее к пониманию того, что она хочет быть с Каупервудом больше, чем с кем-нибудь другим, слышать его голос, видеть его жесты, ощущать его энергию и кажущийся бесстрашным подход к жизни. И только когда он был с ней, чувствовала она, как становится сильнее, а без его бравой поддержки какими будут ее личные реакции на все это? И она была вынуждена, выслушав предложение Стейна, дать пространный ответ, что, мол, ее опекун временами бывает странно упрямым и непредсказуемым и она вынуждена оставить его, Стейна, приглашение в подвешенном состоянии до возвращения Каупервуда в Англию. В то же время, добавила она с улыбкой, сама она ничего бы так не хотела, как отправиться в подобное путешествие. И если он предоставит ей возможность решать, то, вероятно, все можно будет устроить в лучшем виде.

Когда Каупервуд добрался до отеля, его ждало веселое, хотя и немного формальное приветствие от Бернис, не содержащее ни малейших намеков на какие-либо трудности. Он, однако, был из тех людей, который не только мог чувствовать опасность, но и ясно воспринимать эмоциональные мысли других, если эти мысли касались его, и он уже ощущал недружелюбные волны, исходящие от нее. Что говорить, задолго до его прибытия в Англию он проникся убеждением, что Бернис известно о его романе с Лорной. Он чувствовал это каким-то неведомым органом в области солнечного сплетения. От этого он пришел в боевую готовность, заострил свой ум, чтобы не оплошать перед любыми неожиданностями. Он уже решил, что не будет прибегать ни к каким уверткам, а, прощупав настроение, посмотрев, как ведет себя Бернис, станет действовать соответствующим образом.

И вот Бухта Приора, расцвеченная в осеннее настроение слегка покрасневшими и пожелтевшими листьями. На реке даже в полдень, в час его приезда, висели клочья тумана. А подъехав поближе, он очень живо почувствовал яркость тех летних дней, которые он мог бы провести здесь с Бернис. Но сейчас ему предстоял откровенный разговор с нею, и он собирался дать ей еще раз почувствовать его таким, какой он есть. Этот метод не раз показал себя продуктивным и эффективным в других трудных ситуациях, и теперь он утешался мыслью о том, что он сработает и еще раз. И потом, на другую чашу весов против Лорны он ведь может поставить Стейна? Виновата она или нет, нужно дать понять Бернис, что и ее позиция не лишена шаткости.

Когда он въехал на территорию коттеджа, ему приветственно поклонился Пигготт, садовник, чья фигура маячила за живой изгородью, которую он подравнивал. На выгуле за конюшнями Стейна разогревались на осеннем солнышке лошади, а у дверей конюшни два конюха возились с упряжью. Навстречу ему по газону шла миссис Картер – она явно была не в курсе проблем, которые беспокоили его и ее дочь, потому что на ходу расплывалась в улыбке. Из такого доброжелательного приема он заключил, что Бернис, вероятно, не делилась с матерью самым сокровенным.

– Ну как тут у вас дела? – спросил он, подойдя к миссис Картер и пожимая ей руку.

Бернис, судя по словам матери, чувствовала себя, как всегда, превосходно, а теперь в музыкальной комнате играла на рояле. Доносившиеся из окна звуки «Сцены в купеческих рядах» Римского-Корсакова подтверждали это.

На мгновение Каупервуду показалось, что ему, как и в случае с Эйлин, придется выуживать ее из дома и начинать какие-то раздраженные объяснения того или иного рода, но не успел он додумать эту мысль, как музыка прекратилась, и она появилась в дверях, как всегда, уверенная в себе и улыбающаяся. Наконец-то он вернулся! Как это прекрасно! Как он жил-поживал? Как прошло плавание? Она так рада его видеть. Она побежала к нему, целовать не стала, что он тут же отметил, но в остальном вела себя так, словно никакие тревожные мысли не беспокоили ее. Напротив, она выглядела вполне восторженной, когда добавила, что он приехал как раз вовремя, чтобы насладиться ласкающими взгляд осенними видами, с каждым днем это место становится лишь красивее. И Каупервуд на минуту присоединился к этому притворству, спрашивая себя, как долго оно будет длиться, прежде чем разыграется настоящая буря. Но поскольку веселость Бернис не сникала, напротив, продолжилась приглашением пройти в плавающий дом и выпить коктейль, он оборвал ее.

– Прогуляемся по бережку, если ты не возражаешь, Беви? – С этим словами он взял ее под руку и повел вниз по тропинке, петляющей под кронами деревьев. – Беви, я должен сказать тебе кое-что, прежде чем мы займемся чем-нибудь. – Он уставился на нее жестким, холодным взглядом, и мгновенно ее манеры изменились.

– Ты меня извинишь на минутку, Фрэнк, мне нужно сказать пару слов миссис Эванс…

– Нет, – решительно сказал он, – не уходи, Беви. Я хочу с тобой поговорить кое о чем гораздо более важном, чем миссис Эванс и все остальное. Я хочу рассказать тебе о Лорне Мэрис. Возможно, ты знаешь о ней, но я все равно хочу тебе рассказать.

Он говорил, а она молча слушала его, неслышно и ровно идя рядом.

– Ты знаешь про Лорну Мэрис? – спросил он.

– Знаю. Мне из Нью-Йорка прислали газетную вырезку и несколько фотографий. Она очень красивая.

Он отметил ее сдержанность. Никаких сетований. Никаких уточнений. И в то же время он чувствовал, что тем важнее ему узнать ее истинное настроение.

– Как это непохоже на все, что я тебе говорил, правда, Беви?

– Да, непохоже. Но ты ведь не собираешься мне говорить, что раскаиваешься, я надеюсь.

Уголки ее губ говорили о тонкой иронии ее слов.

– Нет, Беви. Я тебе расскажу только то, что случилось. А там суди сама. Ты хочешь услышать это?

– Не очень. Но если ты и вправду хочешь говорить об этом – пожалуйста. Я думаю, что догадываюсь, как это произошло.

– Беви! – воскликнул Каупервуд. Он остановился и посмотрел на нее, в каждой его черточке – восхищение и искренняя любовь. – Мы… по крайней мере я… так ни к чему не придем. Я тебе это рассказываю по одной причине: хочу, чтобы ты знала: ты мне по-прежнему очень дорога. Это может показаться мелким и фальшивым после всего, что случилось, после того как мы расстались, но я верю: ты знаешь, что так оно и есть. Ты знаешь, и я знаю, что есть личностные ценности, которые не измеряются только физической красотой или сексуальными наслаждениями. В выборе между двумя красивыми женщинами тот или иной мужчина всегда учитывает прочие важные особенности: характер, понимание, чрезвычайно точное совпадение целей и идеалов и…

Он замолчал, потому что она вставила довольно холодным голосом:

– Неужели? И эти особенности имеют достаточный вес, чтобы изменить поведение, верность, постоянство?

Полускрытые искорки в ее глазах сказали ему о том, что это уклончивое замечание в ее случае имеет весьма высокую цену.

– Достаточный вес, чтобы изменить все, Беви. Ты ведь видишь меня здесь, верно? Десять дней назад в Нью-Йорке…

Бернис оборвала его:

– Да, я знаю. Ты ее оставил, проведя в ее обществе лето, полное наслаждений. Ты ею к этому времени насытился. Отсюда Лондон, твои планы все исправить… – Ее хорошенький рот презрительно искривился. – Но правда, Фрэнк, тебе нет нужды рассказывать мне все это. Я ведь очень похожа на тебя, и ты это знаешь. Я могу объясняться не хуже тебя. И только потому, что я многим обязана тебе и, может быть, готова до определенной степени жертвовать чем-то, пока я нуждаюсь в этом многом, только потому я должна быть осторожнее тебя, гораздо осторожнее. Или… – Она замолчала и посмотрела на него, а он чувствовал себя так, будто получил сильный удар в грудь.

– Но Бернис, я говорю тебе правду. Я оставил ее. Я вернулся к тебе. Я готов все объяснить тебе или ничего не объяснять – как тебя больше устраивает. Но одно я хочу сделать – и это помириться с тобой, получить твое прощение, жить дальше и жить только с тобой. Ты мне не поверишь, но я обещаю тебе здесь: ничего подобного больше не случится. Неужели ты этого не чувствуешь? Неужели ты не позволишь мне восстановить между нами добрые и взаимные отношения? Подумай о том, что мы значим друг для друга! В моих силах помочь тебе, я хочу помогать тебе, буду помогать, независимо от того, пожелаешь ты порвать со мной или нет. Ты мне веришь, Беви?

Они стояли на небольшом зеленом пятачке на берегу Темзы под старыми деревьями, вдали они видели кровли деревенских домов, перья синих дымков, поднимающихся из труб. Мир и покой царили вокруг них. Но он думал о том, что, несмотря на всю эту достаточность и очевидное его желание загладить свою вину, Бернис не была настроена прощать. В то же время он не мог не сравнивать ее с другими женщинами при сходных обстоятельствах. В особенности с Эйлин. Здесь он не видел ни угрюмости, ни слез, ни ругани. Хотя, как он подумал теперь и в первый раз за всю свою жизнь, настоящая любовь, истинная любовь, пусть и разрушительная для ее предмета, должна впадать в угрюмость, плакать, браниться (и быть прощена за это), выторговывая сделку.

С другой стороны, он видел здесь перед собой некую разновидность любви, несущую в себе ценности, в которых нельзя отказать, которые нельзя приуменьшить. Очевидно, что он в некотором роде девальвировал их, и в одно мгновение теперь стал проницательным, внимательным и динамичным Каупервудом, участвующим в финансовых переговорах.

– Послушай меня, Беви! – твердо сказал он. – Двадцатого, кажется, июня, я отправился в Балтимор по делам… – И с этого момента он рассказал ей все, что случилось дальше. Возвращение к полуночи в свой номер. Стук в дверь Лорны. Всё. Он в точности рассказал ей о своем очаровании, о том, как и где он развлекал Лорну, о замечаниях его критиков. Он настаивал на том, что Лорна, как и Бернис, заворожила его. Он не имел в виду никакой неверности. Все, что случилось, случилось не по его воле, и чтобы у нее не осталось никаких сомнений, он выдвинул теорию, которая возникла в его голове на основании этого и других сходных увлечений в его прошлом: мол, в чувственном желании есть нечто, доминирующее над всем остальным, и, значит, над разумом и волей. И в данном случае эта сила подточила и смыла все, что было предопределено.

– Если быть до конца честным, – добавил он в этот момент, – то я должен сказать, что, вероятно, единственный способ избежать таких казусов состоит в том, чтобы избегать встреч с красивыми женщинами. А это, конечно, не всегда возможно.

– Это, конечно, не так.

– Как ты сама знаешь, – продолжал он, исполненный решимости договорить до конца, – стоит мужчине оказаться рядом с такой женщиной, как Лорна Мэрис, он никак не может не подпасть под ее чары, а если ему это удалось, то он уже не мужчина. А в моих устах это довольно сильное признание.

– Вполне, – сказала Бернис. – Но я с тобой согласна. Она очень привлекательна. Но как насчет меня в связи с другими мужчинами? Ты готов предоставить мне такие же привилегии?

Она вопросительно смотрела на него, тогда как он отвечал ей взглядом в упор.

– Теоретически – да, – ответил он. – Я бы терпел это столько времени, сколько было бы необходимо, потому что я тебя люблю. А потом я бы, наверное, отпустил тебя, как отпустила бы меня ты, если бы я стал тебе безразличен. Но сейчас, зная то, что знаешь ты, я хочу услышать от тебя вот что: ты все еще любишь меня, дорогая? И это очень важно, потому что я люблю тебя, как прежде, без памяти.

– Фрэнк, ты спрашиваешь меня о том, на что я в эту самую минуту не могу ответить, потому что не знаю.

– Но, как ты понимаешь, – настаивал он, – в данном случае ее влияние сошло на нет, иначе меня бы здесь не было. И я тебе говорю об этом как о факте, а не прибегаю к этому как к извинению.

– Иными словами, – сказала Бернис, – она не приплыла с тобой на одном пароходе.

– Она всю зиму танцует в Нью-Йорке. Любая американская газета сообщит тебе об этом. Я утверждаю, Беви, что мое влечение к тебе не только сильнее, оно еще и другого качества, оно выше. Ты нужна мне, Беви. Мы с тобой два разума, два темперамента, которые мыслят и действуют одинаково. Вот почему я снова здесь и почему я хочу остаться. Эта связь была менее ценной. Я все время чувствовал это. Когда ты перестала писать, я понял, насколько ты мне нужна. Вот тебе главное. Что ты мне ответишь, Беви?

В сгущающихся сумерках он подходил к ней все ближе и ближе. И теперь вдруг схватил ее, прижал свои губы к ее. И она сразу же почувствовала, что уступает ему, уступает умственно и эмоционально. Но в то же время она ощущала потребность четко заявить о своей позиции.

– Я люблю тебя, Фрэнк, да. Но с твоей стороны есть только чувственное притяжение. Когда оно пройдет… когда оно пройдет…

Оба они смолкли в объятиях друг друга, позволив желанию, эмоции загасить на время маленький слабый светильник человеческого разума и подавить ненадолго ту совершенно безрассудную силу, которая называется человеческой волей.