Толлифер появился до возвращения Каупервуда. Передав котелок и стек Уильямс, он быстрым шагом прошел к спальне Эйлин, постучал.

– Привет! – отозвалась она. – Мистер Каупервуд здесь, одевается. Я выйду через минуту.

– Договорились! Остальные вот-вот появятся.

В этот момент он услышал какой-то звук у себя за спиной, повернулся и увидел, как из другой двери в гостиную входит Каупервуд. Они обменялись взглядами, и Толлифер, видя, что узнан, сделал было быстрый дружеский шаг к Каупервуду, но тот опередил его, сказав:

– Вот мы и опять встретились. Как вам Париж?

– Париж прекрасен, – сказал Толлифер. – Сезон выдался приятный. Столько всякого народа приехало. И погода стоит идеальная. Вы же знаете Париж весной. Это здесь самое приятное и освежающее время.

– Как я понял, мы сегодня вечером будем гостями моей жены.

– Да, и еще несколько человек. Боюсь, я пришел чуть раньше назначенного.

– Что, если нам выпить что-нибудь?

Они принялись говорить о Лондоне, о Париже, оба старались делать вид, что никаких других отношений между ними, кроме этого светского знакомства, не существует, и обоим это удавалось. Вышла Эйлин, поздоровалась с Толлифером. Потом появился Ибрагим и, игнорируя Каупервуда, как он проигнорировал бы пастуха у себя дома, принялся раздавать комплименты Эйлин.

Каупервуд сначала немного удивился, потом рассмеялся в душе. Сверкающие глаза араба заинтриговали его. «Занятно, – сказал он себе. – Этот парень Толлифер и в самом деле умелец. А этот бедуин в халате зарится на мою жену. Кажется, ожидается неплохой вечер!»

Вскоре появилась Мэриголд Брейнерд. Она понравилась ему внешне, и ему показалось, что это чувство было взаимным. Но это rapprochement[27] вскоре было приостановлено появлением беззаботной и экзотичной Режтадт, закутанной в кремово-белую шаль, длинный шелковый конец которой висел на одной ее руке, доходя чуть не до пола. Каупервуд одобрительно посмотрел на ее лицо оливкового оттенка, так привлекательно обрамленное гладкими блестящими черными волосами, на пару тяжелых агатовых сережек, свисавших чуть не до плеч.

Мадам Режтадт посмотрела на него, и он явно произвел на нее впечатление, какое производил и на других женщин. Мадам Режтадт тут же поняла, в чем беда Эйлин. Этот мужчина не мог принадлежать какой-то одной женщине. Каждая из его женщин должна пить из этого бокала по глотку и довольствоваться тем, что имеет. Нужно будет довести эту истину до Эйлин.

Но Толлифер настаивал, говорил, что они опаздывают, и они, подчинившись его настойчивости, отправились в «Орсинья».

Отдельный банкетный зал выходил на полубалкон, через открытые двери открывался полный вид на Нотр-Дам и зеленую площадь перед ним. Но когда они вошли, все отметили кажущееся отсутствие готовности к трапезе, потому что простой деревянный стол был абсолютно пуст. Толлифер, вошедший последним, воскликнул:

– Что это еще за чертовщина? Не понимаю. Тут что-то не так. Они наверняка ждут нас. Постойте, я сейчас узнаю. – Он быстро развернулся и исчез.

– Ничего не понимаю, – сказала Эйлин. – Я думала, тут все готово.

Она нахмурилась, насупилась, напустила на себя самый недовольный свой вид.

– Может быть, нас провели не в тот зал, – сказал Каупервуд.

– Нас не ждали, да? – спрашивал шейх у Мэриголд, когда дверь соседней служебной комнаты неожиданно распахнулась и в зал к ним влетел сильно озабоченный арлекин. Это был сам Панталоне, высокий и неуклюжий, облаченный в обычный подстроченный балахон со звездами и луной, на голове у него красовался рог изобилия, уши были покрыты желтым гримом, глазницы – зеленым, щеки – вишнево-красным, на запястьях и шее – браслеты и рюш, из-под шляпы с рогами торчали клочья волос, на руках были громадные белые перчатки, на ногах – длинные остроносые туфли с помпонами. Оглядываясь с каким-то сумасшедшим страданием и отчаянием в глазах и на лице, он воскликнул:

– Ах, Mon Dieu! Святая дева Мария! Ах, дамы и господа. Это… в самом деле, это… ни скатерти! Ни приборов! Ни стульев! Pardon! Pardon! Что-то с этим нужно сделать. Пардон, mesdames и messieurs, вероятно, что-то пошло не так. Нужно что-то делать! Ах! – Он хлопнул в ладоши длинных рук, глядя на дверь, словно в ожидании толпы слуг, которые вот-вот должны появиться на его зов, но он ждал безответно. Тогда он хлопнул в ладоши еще раз, подождал, повернув одно ухо к двери. После чего, когда и этот его призыв остался без ответа, он повернулся к гостям, которые, начав понимать, отступили к стенам, освобождая пространство арлекину.

Прижав палец к губам, он на цыпочках подошел к дверям и прислушался. По-прежнему ничего. Тогда он нагнулся и приложил глаз к скважине, наклонив голову, а потом снова посмотрел на них, скорчив невиданную гримасу, снова прижал палец к губам и опять прилип глазом к скважине. Наконец он отпрыгнул назад и упал на спину, потом вскочил и отступил, а дверь в этот момент распахнулась и с полдюжины официантов со скатертью, блюдами, приборами, подносами – чинно и по-деловому – принялись накрывать стол, совершенно не замечая его, а он подпрыгивал и стучал каблуками, восклицая:

– Вот как! Вот как! Пришли, значит. Свиньи! Лодыри! Ставь тарелки! Ставь тарелки, тебе говорят! – кричал он человеку, который очень быстро и ловко расставлял тарелки. А официанту, который раскладывал приборы: – Эй, ты, свинья, раскладывай приборы, тебе говорят. И смотри – чтобы без шума! – После этого он взял один из ножей и переложил его точно в то же место. Официанту, который расставлял бокалы, он крикнул: – Нет-нет-нет! Болван! Вы ничему не учитесь. Смотри! – Он принялся поднимать бокалы и ставить их ровно на те же места. Потом отошел, чтобы посмотреть со стороны, наклонился, прищурился, передвинул одну маленькую ликерную рюмку – на тысячную долю дюйма.

Во время всей этой клоунады все, за исключением Ибрагима – который просто смотрел с недоумением на происходящее, – или улыбались, или смеялись по очереди, в особенности когда арлекин принялся ходить следом за метрдотелем, чуть не наступая ему на пятки, а тот делал вид, что даже не замечает его. Когда метрдотель вышел, арлекин последовал за ним, оглядываясь и крича:

– Ага! Заговор! Ага.

– Хорошее шоу, – заметил Каупервуд, повернувшись к мадам Режтадт.

– Это Грелизан из «Трокадеро», умнейший клоун Европы, – сказала она.

– Не может быть! – воскликнула Мэриголд, куда благосклоннее взглянувшая на эти шутки, когда узнала, что клоун – знаменитость.

Эйлин, которая поначалу опасалась за успех этой авантюры, теперь облегченно вздохнула. Поскольку Каупервуд решил похвалить ее остроумие и остроумие Толлифера, что бы теперь ни сделал Грелизан, все казалось ей смешным, хотя он и вызвал у всех ужас на несколько мгновений, когда споткнулся и упал с большим серебряным сосудом, наполненным чем-то вроде ярко-красного супа из томатов. Блестящее оранжевое конфетти тут же закружилось в воздухе и осыпало всех гостей под сопровождающие все это охи, крики и смех.

Он поспешил назад в кладовку и принес гренок в сахарных щипцах, а потом опять и опять ходил по пятам официантов, придирчиво наблюдая за ними, пока они аккуратно расставляли блюда.

Последними были поданы имитации кубиков льда. Под поверхностью каждого находился непрочный воздушный шарик, когда зубья вилки прокалывали его, на свет появлялось нечто неожиданное: в случае Каупервуда, например, ключ от Лондона, в случае Эйлин – кланяющаяся и улыбающаяся фигурка мсье Ришара с ножницами в руке, в случае мадам Режтадт – маленький глобус мира, исчерченный штриховой линией, которая соединяла все места, где она побывала, в случае Ибрагима – крохотная лошадка с шейхом в седле, в случае Толлифера – маленькое колесо рулетки с шариком на «зеро», для Мэриголд – стайка мужских фигурок: солдат, король, денди, художник, музыкант. Все это вызывало громкий смех, а после кофе Грелизан поклонился под всеобщие аплодисменты и крик мадам Режтадт «Браво! Браво!»

– Прекрасно, – воскликнула она. – Я напишу ему записку.

После полуночи в Le Grand Guignol[28] они увидели знаменитого Лалута, изображавшего знаменитостей. А потом Толлифер предложил поехать к Сабиналу. К рассвету все они исполнились убеждением, что эта ночь в Париже прошла прекрасно.