По результатам своего разговора с Каупервудом в отеле «Браун» Джонсон решил, что следующим логичным шагом будет встреча Каупервуда с лордом Стейном, после чего можно будет принять решение относительно той роли, которую они смогут играть в будущих переговорах.

– Ты ничем не рискуешь, идя с ним на встречу, – сказал он Стейну. – Конечно, мы со всей ясностью скажем ему, что, если примем его сторону, наша помощь ему в получении контроля над петлей будет стоить ему пятидесяти процентов от всего того, что он будет контролировать. Потом мы сможем договориться с некоторыми держателями акций «Метрополитен» и «Дистрикт», попросим их о помощи в сборе пятидесяти одного процента и таким образом сохраним контроль.

Лорд Стейн кивнул.

– Продолжай, – сказал он.

– Таким образом, мы зафиксируем ситуацию, – продолжил Джонсон, – и что бы ни случилось, мы вместе с некоторыми другими – Колвеем, Джимсом и, может, Дайтоном – будем владеть контрольным пакетом, и ему придется смириться с этим и иметь дело с нами как с совладельцами этой центральной петли.

– Меня это определенно устраивает, – сказал Стейн, спокойно разглядывая Джонсона. – Как бы там ни было, я хочу с ним встретиться. Можешь пригласить его в мой дом, когда захочешь. Только дай мне знать когда. После разговора с ним я смогу сказать больше.

И таким образом в один из теплых июньских дней Каупервуд сел в экипаж с Джонсоном, и они по приятным лондонским улицам поехали к дому лорда Стейна.

Каупервуд пока не решил, какую часть своего хитроумного тайного плана он выложит в ходе переговоров. На самом же деле в голове у него крутилась мысль о том, что каких бы успехов он ни добился сегодня со Стейном и Джонсоном, неплохо будет прощупать еще и Эбингтона Скарра. Он мог бы привлечь его с имеющимся у него актом на «Бейкер-стрит – Ватерлоо». Владея этим и другими подобными актами, которые он сможет получить с помощью Хэддонфилда и, возможно, лорда Эттинджа, он будет диктовать свои условия даже по организации этой петли.

Они подъехали к дому лорда Стейна на Беркли-сквер – дом произвел на Каупервуда впечатление своей величественной геометрической основательностью. Дом, казалось, дышит надежностью, которая определенно не имеет ничего общего с торгашеством. Внутри – слуга в ливрее, тишина просторов первого этажа – приятная для него атмосфера, и в то же время недостаточная, чтобы пошатнуть его собственную систему ценностей. Этот человек имел полное право заботиться о своей безопасности. А он, Каупервуд, имел такое же право, если удастся, привлечь этого человека на свою сторону, сделать его еще богаче или использовать его, и если чутье подведет Стейна, прибрать все добро к рукам.

Но пока Джонсон предложил ему, если есть желание, посмотреть коллекцию живописи лорда Стейна, поскольку дворецкий только что сообщил о звонке Стейна, который просит его извинить – он опаздывает на несколько минут. Солиситор в роли временного хозяина чувствовал себя не в своей тарелке. Каупервуд сказал, что с удовольствием проведет время таким образом, и Джонсон повел его в просторную галерею за главным входом.

Они шли по галерее, останавливались перед изысканными портретами Ромни и Гейнсборо, а Джонсон вкратце рассказывал Каупервуду историю дома Стейна. Покойный граф был личностью осторожной и усердной, интересовали его главным образом раскопки на месте Хеттского царства и переводы древних текстов, и он потратил на эти дела немало денег, за что историки были ему, как говорилось, премного благодарны. Молодой Стейн, которому антикварные интересы отца были довольно чужды, ради развлечения и развития занялся обществом и финансами. Он был весьма популярен и как титулованная светская личность, и как финансист. И в сезон его дом становился местом множества светских событий. Его загородное имение в Трегазале было одной из достопримечательностей Англии. Стейн владел еще и очаровательным летним коттеджем у Бухты Приора близ Марлоу на Темзе и винодельческой фермой во Франции.

При упоминании нынешнего обиталища Бернис Каупервуд сдержал улыбку, но что-то сказать на сей счет ему помешало появление Стейна, который раскованно и непринужденно приветствовал их обоих.

– Привет, Джонсон! А это, конечно, мистер Каупервуд.

Он протянул руку, и Каупервуд, окинув Стейна взглядом – его фигура производила благоприятное впечатление, – дружески пожал ее.

– Заверяю вас, для меня знакомство с вами – честь и удовольствие, – сказал он.

– Ну что вы, что вы, – ответил Стейн. – Элверсон мне все о вас рассказал. Я думаю, нам будет удобнее поговорить в библиотеке. Прошу?

Он дернул веревку колокольчика, попросил слугу принести выпивку и провел их в очаровательную комнату с балконными дверями, выходящими в обнесенный стеной сад. Пока Стейн двигался, исполняя роль хозяина, Каупервуд продолжал разглядывать его. Он сразу же почувствовал решительно дружеское расположение к этому человеку. В нем чувствовалась какая-то легкая, искренняя вежливость и предупредительность, которые многое обещали тому, кто сумеет завоевать его доверие. Но завоевать его доверие было нелегко. Честность и рациональность – вот что было ключом к этому человеку.

И тем не менее Каупервуд решил со всей определенностью пока не раскрывать внутреннюю суть своего предложения. В то же время он поймал себя на том, что думает о Бернис, так как между ними существовало молчаливое соглашение, по которому она в случае необходимости должна была выступить в роли социальной наживки именно для такого рода людей, как Стейн. Но теперь, видя всю привлекательность Стейна, он вовсе не был уверен, что хочет использовать ее в таком качестве. Впрочем, он сосредоточился, когда Джонсон начал делиться своими идеями относительно ситуации с подземной дорогой.

Когда Джонсон закончил, Каупервуд негромким убедительным голосом начал излагать свой план объединения. Он в особенности задержался на электрификации, освещении, новом методе оснащения каждого вагона отдельным двигателем, пневматических тормозах, автоматической сигнализации. И только раз Стейн прервал его вопросом:

– Каким вы видите управление всей системой – через совет директоров или единоличное?

– Через совет, конечно, – ответил Каупервуд, хотя на уме у него было совсем другое. – Видите ли, – продолжал он, пока они молча разглядывали его, – мой план, в случае если мне удастся создать объединенную систему, состоит в том, чтобы образовать новую компанию и включить в нее «Чаринг-Кросс», который уже мне принадлежит. А чтобы привлечь нынешних держателей акций компаний петли, я готов предложить им по три акции в этой новой компании за каждую, которая им принадлежит в этих меньших компаниях. А поскольку строительство линии «Чаринг-Кросс» обойдется не менее чем в два миллиона фунтов, то, как вы понимаете, стоимость их акций значительно повысится. – Он сделал паузу, чтобы понять, произвели ли его слова должное впечатление на слушателей, и увидел: да, произвели самое благоприятное впечатление, после чего он продолжил: – Как, по вашему мнению, будет ли этот план прибыльным, в особенности если заранее согласовать, что все линии этой новой компании должны быть модернизированы и действовать как единая система, при этом без привлечения дополнительных средств держателей акций, а за счет привлечения новых акционеров, то есть открытой продажи?

– Я бы уверенно сказал: да, будет, – ответил Стейн. Джонсон согласно кивнул.

– Я вам изложил мой план в общих чертах, – сказал Каупервуд. – Конечно, могут возникнуть еще всевозможные варианты, но какой из них принять, может решать совет директоров новой укрупненной системы.

Он думал о Скарре, Хэддонфилде и других, чьи акты, если он приберет их к рукам, придется выкупать у него.

Но в этот момент Стейн задумчиво поскреб ухо.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – эта схема «три акции за одну» распространяется только на тех держателей акций, которые пожелают присоединиться к вам на ваших условиях. Но, я думаю, вы забываете о проблеме симпатий, а они будут не на вашей стороне. И если принять это за факт, то вы можете не сомневаться, что ваше предложение трех акций за одну не привлечет достаточное количество имеющихся держателей, чтобы позволить вам действовать по вашему усмотрению, которое, как я предполагаю, означает полный контроль с вашей стороны. Потому что, видите ли, они настроены исключительно на английский контроль. Мы с Джонсоном это поняли после объявления о покупке вами акта на линию «Чаринг-Кросс». Кроме того, на линиях «Метрополитен» и «Дистрикт» уже возникла некоторая оппозиция, даже тенденция объединяться против вас. И, господь свидетель, директора этих линий никогда не питали особой любви друг к другу вплоть до настоящего времени!

Тут Джонсон иронически хохотнул.

– Так что если вы не будете действовать с величайшей осторожностью и тактом в каждый момент, – продолжил Стейн, – не будете искать нужный подход к нужным людям, причем делать это должны предпочтительно английские, а не американские агенты, то вы, скорее всего, в ближайшем будущем окажетесь в полной блокаде.

– Согласен, – сказал Каупервуд, который ясно понимал, о чем ведет речь Стейн. Если Каупервуд хочет привлечь их к тому, чтобы они помогли ему вытащить этот английский каштан из огня, то они потребуют не столько дополнительную компенсацию – вряд ли они могут попросить больше того, что он уже предложил, – но, вероятнее, какую-то форму совместного контроля. Или, если это будет невозможным, то они потребуют обеспечить безопасность их вложений и, вполне вероятно, каждому, как и ему, соответствующее увеличение доли с развитием предполагаемой системы. А как это можно устроить?

Он на мгновение задумался, потом, чтобы прояснить свои и их мысли, добавил:

– Это связано и с моими мыслями о том, как я могу заинтересовать вас обоих, поскольку я знаю, что вы понимаете сложившуюся ситуацию, и предполагаю, что вы готовы к сотрудничеству со мной и можете многое сделать для того, чтобы сложилась более благоприятная обстановка. Какую, по вашему мнению, вы должны получить компенсацию, не считая обмена трех акций на одну? Какие конкретные условия сотрудничества нас троих будут приемлемы для вас? – спросил он и замолчал.

Но разговор об этой стороне дела был слишком пространный и запутанный, чтобы излагать его здесь. Главным образом он вертелся вокруг той предварительной работы, которую должны будут проделать Стейн и Джонсон. И эта предварительная работа, как они теперь объяснили Каупервуду, была связана в большей мере со светским общением, а не с чем-то другим, потому что без этого общения чисто финансовые дела, скорее всего, вряд ли смогут продвинуться далеко.

– Видите ли, в Англии, – продолжал Стейн, – можно добиться бóльших успехов через благосклонность и дружбу в финансовых и светских группах, чем через отдельных людей, какими бы талантливыми они ни были. И если та или иная группа не знает вас, причем с положительной стороны, если она вас не приемлет, то вряд ли вы сможете добиться каких-либо успехов. Вы меня понимаете?

– Абсолютно, – ответил Каупервуд.

– Но перед этим у вас должно быть очень ясное понимание того, чтó, кроме обмена акций, будет вознаграждением для тех, кто сделал возможным столь выгодное для вас попадание в те или иные круги для проведения в жизнь ваших планов.

Пока Стейн говорил, Каупервуд расслабленно сидел на своем стуле и, казалось, слушал с достаточным пониманием, но внимательный наблюдатель заметил бы некоторую жесткость его взгляда и плотно сжатые губы. Он ясно понимал, что, говоря ему все это, Стейн проявляет снисходительность. Потому что он, конечно, был наслышан о скандалах, сопровождавших карьеру Каупервуда, и знал о том, что тот не был допущен в светское общество Чикаго и Нью-Йорка. И хотя Каупервуд проявлял крайнюю дипломатичность и вежливость, он все же принял его объяснение за то, чем оно и было на самом деле: объяснение человека, который имеет твердое положение в haut monde[24], человеку, которого этот свет отвергает. И тем не менее это ничуть не раздражало и не огорчало его. Напротив, вызвало у него ироническое изумление. Потому что он находился в выигрышном положении. Он был в положении человека, который мог сделать для Стейна и его друзей то, что никто другой сделать был не в состоянии.

Когда Стейн наконец замолчал, Каупервуд задал ему вопрос о подробностях этого понимания, но Стейн очень вежливо ответил, что, по его мнению, лучше будет, если ответ на этот вопрос даст Джонсон. Однако он в настоящий момент имеет в виду не только гарантию обмена трех на одну имеющихся у него акций линий «Дистрикт» и «Метрополитен», но и еще тайное и обязующее соглашение с Каупервудом, согласно которому он и Джонсон останутся частью этого важнейшего предприятия и получат защиту и финансовую выгоду от него.

И теперь, когда Стейн спокойно вытащил свой монокль и закрепил в правом глазу, чтобы с его помощью лучше разглядеть Каупервуда, тот выразил свою благодарность за личный интерес Стейна и его желание прояснить суть ситуации. Он уверен, что все проблемы могут быть решены к взаимному удовольствию. Однако существует проблема финансирования, которой будет вынужден заняться он лично. Ему, вероятно, в скором времени потребуется вернуться в Америку, чтобы собрать там деньги, прежде чем начинать разговоры с различными английскими держателями акций. Стейн согласился с этой точкой зрения.

Однако на уме у Каупервуда уже была ссудная компания, в которой ему принадлежит от сорока девяти до пятидесяти одного процента, эта компания предоставит кредит его лондонской компании, чтобы обеспечить владение и контроль над нею в случае катастрофы. Он этим займется.

Что же касается Бернис и Стейна, хорошо, он подождет и решит, что ему делать и с этим. Ему шестьдесят, и если не считать славы и общественного признания, то все остальное через несколько коротких лет не будет иметь особого значения. Вообще-то по причине безжалостного вихря обязанностей, угрожающего поглотить его, он начал чувствовать какую-то усталость. Иногда к концу хлопотливого дня ему казалось, что вся эта лондонская затея сплошная бессмыслица – не стоило ему заниматься этим. Да всего год или два назад он в Чикаго говорил себе, что если ему удастся продлить свою концессию, то он самоустранится от управления, отойдет от дел и отправится путешествовать. Он даже думал, что если Бернис наконец откажет ему и он снова будет сам по себе, то он сможет заключить своего рода мир с Эйлин и вернуться в свой нью-йоркский дом к таким развлечениям и деятельности, которые будут не слишком перегружать его заслуженный отдых.

И вот, пожалуйста. А к чему вся эта суета? Что он будет с нее иметь, кроме радостей с Бернис, тех радостей, которые, пожелай она чего-нибудь другого, он мог бы получить и без таких затрат. В то же время она и даже сам он говорили, что это его долг перед самим собой, перед своей жизнью, репутацией человека, обладающего огромной творческой энергией, фигурой первого ряда в мире финансов, обязанной завершить свою карьеру именно в таком кульминационном ключе. Но разве нельзя было сделать это, не ухудшая свою репутацию, не ставя под угрозу состояние? Сможет ли он с учетом устоявшегося о нем мнения в Америке вернуться и за довольно короткий промежуток времени собрать требующуюся сумму?

Короче говоря, его положение, как ни посмотри, было хлопотное и мучительное. Он чувствовал себя измотанным и обескураженным. Может быть, ощущал первое предупреждающее дыхание наступающей старости.

Этим вечером он после обеда поговорил с Бернис о своих планах. Предпочтительнее было бы, подумал он, если бы его в Нью-Йорк сопровождала Эйлин. Ему придется развлекать кучу народу, и это выглядело бы лучше, если бы рядом с ним была жена. Кроме того, в этот период они должны быть особенно осторожны, чтобы Эйлин, когда все висит на волоске, пребывала в хорошем настроении.