В ходе этой деловой суматохи – в которую вторгались то отъезд Эйлин в Париж, то хлопоты Бернис в связи с Бухтой Приора – Каупервуду приходилось удовлетворяться лишь мимолетными встречами с возлюбленной. Она внешне была явно занята, ездила по магазинам, обустраивалась. Но все эти изящные тривиальности, которыми она развлекала себя, в его глазах делали ее лишь личностью еще более загадочной. «Она такая живая, – часто говорил он себе. – Она любит делать покупки, они ей очень нравятся, а вместе с ней нравятся и мне. Она, кажется, интересуется всем на свете, а потому люди естественным образом начинают интересоваться ею».

И теперь, в свой первый приезд в Бухту Приора, он обнаружил, что дом полностью подготовлен к проживанию: кухарка, горничные, экономка, дворецкий, не говоря уже о персонале всего имения, оплачиваемом Стейном. И сама Бернис проявляла интерес – или только делала вид, что ее это интересует – к прелестям сельской жизни. Очень часто ее любовь к природе казалась неподдельной и даже трогательной. Птичка, дерево, цветок, бабочка – все это приводило ее в восторг. Сама Мария Антуанетта не сыграла бы эту роль лучше. Когда он приехал, ее не было в доме – она ушла с пастухом, который собрал все овечье стадо, чтобы показать ей. Когда пастушья повозка въехала на дорожку, в руках она держала самое крохотное существо из шерстистого приплода. Она разыграла сценку, которая понравилась ему, но ни в коем случае не обманула. Представление в мою честь, подумал он.

– Пастушка и ее овечка! – воскликнул он, шагнув вперед и прикоснувшись ко лбу овечки в ее руках. – Какие очаровательные существа! Они приходят и уходят, как весенние цветы.

Его взгляд признал высокий класс ее платья, хотя он ни слова не сказал об этом. Он ясно понимал, что для нее ношение необычного костюма – дело естественное. Она делала вид, что не осознает значения своих проделок, считая их естественными для себя, привилегией в той же мере, что и обязанностью, которая была частью ее физических даров.

– Тебе бы приехать немного пораньше, – сказала она. – Ты бы познакомился с нашим соседом Артуром Тэвистоком. Он тут помогал мне устраиваться. Ему пришлось уехать в Лондон, но он приезжает завтра и займется тут еще кое-чем.

– Прекрасно! Какая практичная хозяйка! Использует своих гостей! Неужели этот дом – такое место, где работа – основное развлечение? Что ты поручишь сделать мне?

– Ты будешь у меня мальчиком на побегушках. А поручений у меня – куча.

– Но я именно с этого и начинал свою жизнь.

– Будь осторожен, чтобы этим ее и не кончить. – Она взяла его под руку. – Идем, мой дорогой. Добсон, возьмите! – окликнула она пастуха, который подошел и взял овечку из ее рук.

Они прошли по ровному газону к плавучему дому. Там на веранде под навесом стоял накрытый стол. Внутри за одним из открытых окон была видна миссис Картер за книгой. Каупервуд тепло поздоровался с ней, после чего Бернис подвела его к столу.

– Теперь ты будешь сидеть здесь и созерцать природу, – приказала она. – Расслабься и забудь о Лондоне. – Потом она поставила перед ним его любимый напиток – мятный джулеп. – Вот! А теперь позволь мне сказать тебе о том, что у меня на уме, чем мы бы могли заняться, если у тебя появится время. Появится?

– Для тебя – все время, какое есть в мире, дорогая, – сказал он. – Я тут все устроил. Мы свободны. Эйлин уехала в Париж, – по секрету добавил он, – и, судя по ее словам, она не вернется раньше чем через десять дней. А теперь скажи, что на уме у тебя?

– Экскурсия по некоторым английским соборам для мамы, дочери и опекуна! – немедленно ответила она. – Я всегда хотела увидеть Кентербери, Йорк, Уэллс. Мы можем потратить наше время на это, поскольку на континент нам ехать не следует?

– Я думаю, это было бы идеально. Я Англию почти не видел, и для меня это тоже будет удовольствием. Мы сможем побыть одни. – Он взял ее руку в свою, а она прикоснулась губами к его волосам.

– Я думаю, что соответствую всему этому шуму, который подняли вокруг тебя газеты, – сказала она. – И тот факт, что великий Каупервуд – мой опекун, стал тут темой для разговоров. Человек, который передвигал у меня мебель, пожелал узнать, не одно ли лицо американский миллионер, о котором писали в «Кроникл», и мой опекун. И мне пришлось признаться. Но Артур Тэвисток, кажется, считает, что для меня вполне естественно иметь в качестве опекуна такого знаменитого наставника.

Каупервуд улыбнулся.

– Я полагаю, ты учла и слуг и то, что они, вероятно, о нас думают?

– Конечно, учла, дорогой! Это хлопотно, но необходимо. Поэтому я и хочу, чтобы мы отправились в путешествие. А теперь, если ты отдохнул, я хочу показать тебе кое-что интересное. – И она улыбнулась, дав знак Каупервуду следовать за ней.

Она прошла в спальню за центральным коридором, открыла ящик бюро, извлекла оттуда две щетки для волос с гербом графа Стейна на серебряной спинке колодки, запонку от воротничка и несколько заколок для волос.

– Поскольку назначение заколок, как и назначение щетки, сомнений не вызывает, то можно сказать, что за этим стоит любовная история, – сказала она с озорным выражением на лице. – Но я сохраню тайну благородного лорда.

В этот момент из-под деревьев вокруг коттеджа до них донесся звук овечьего колокольчика.

– Вот! – воскликнула она, когда звон прекратился. – Когда услышишь такой звон, где бы ты ни находился, ты должен будешь вернуться на обед. Колокольчик у нас будет заменять кланяющегося дворецкого.

Путешествие, как его запланировала Бернис, должно было начаться с юга от Лондона с возможной остановкой в Рочестере, а затем в Кентербери. Отдав дань уважения изысканной поэме в камне, они должны были направиться в какую-нибудь скромную прибрежную гостиницу на реке Стаур – не роскошный отель или особняк, который разрушил бы эстетическую простоту их поездки, – где они поселятся в номере с камином и простейшим оснащением на английский манер. Потому что Бернис читала Чосера и книги об этих английских соборах и надеялась уловить дух тех времен, когда они возводились. Из Кентербери они отправятся в Винчестер, а оттуда в Солсбери, а из Солсбери в Стоунхендж, а оттуда в Уэллс, Гластонбери, Бат, Оксфорд, Питерборо, Йорк, Кембридж и, наконец, домой. Но всегда, настаивала она, должны они избегать чистой обыденности. Они должны были искать самые маленькие из гостиниц и простенькие из деревень.

– Нам это пойдет на пользу, – утверждала она. – Мы слишком уж холим себя. Если ты увидишь все эти маленькие прелести, может быть, у тебя и подземка получится лучше.

– А ты должна довольствоваться простыми платьями из хлопка! – сказал Каупервуд.

Для Каупервуда истинное обаяние их путешествия составляли не соборы, и не деревенские коттеджи, и не гостиницы. Его привлекали живость темперамента Бернис и ее вкусы. В жизни Каупервуда не было ни одной знакомой женщины, которая, будь у нее выбор между Парижем на континенте в начале мая и маленькими кафедральными городками Англии, выбрала бы последнее. Но Бернис не была похожа на других, потому что вроде бы находила в себе радость и удовлетворение, которых и жаждала более всего.

В Рочестере они слушали экскурсовода, говорившего о короле Иоанне, Уильяме Руфусе, Симоне де Монфоре и Уоте Тайлере[20], которых Каупервуд отмел как чистых теней, людей или существ, поднявшихся когда-то на вершину славы и имевших эгоистичные представления того или иного рода, а потом ушедших в прошлое, превратившихся в ничто, как превратятся и все, кто был здесь. Ему больше нравился блеск солнечных лучей в реке и ощущение весны в воздухе. Даже Бернис, казалось, была немного разочарована довольно простецким видом.

Но в Кентербери настроение у всех у них резко изменилось, даже у миссис Картер, которую религиозная архитектура ничуть не интересовала.

– А вот это местечко мне нравится, – сообщила она, когда они вошли на одну из петляющих улочек города.

– Я хочу узнать, какой дорогой приходили пилигримы, – сказала Бернис. – Может быть, вот этой самой. Ой, посмотрите – собор! – и она показала на башню и пространство между сводами, видимые над низкой крышей каменного коттеджа.

– Превосходно, – сказал Каупервуд. – И денек для этого выдался неплохой. Что будем делать – сначала поедим или будем питаться красотами собора?

– Сначала собор! – ответила Бернис.

– А потом будем есть холодный ланч, – саркастически заметила ее мать.

– Мама! – укоризненным тоном проговорила Бернис. – Мы же в Кентербери!

– Видишь ли, мне кое-что известно об этих английских гостиничках, и я знаю, как важно не оказаться последним, если ты не смогла быть первой, – сказала миссис Картер.

– И вот вам сила религии в 1900 году! – заметил Каупервуд. – Религия отходит на второй план, уступая место маленькой гостиничке.

– Я ни слова не скажу против религии, – гнула свое миссис Картер, – но церкви – дело другое. Они никакого отношения к религии не имеют.

Кентербери. Городок десятого века, лабиринт петляющих улочек, тишина внутри стен церковного двора и величественные, почерневшие от времени шпили, остроконечные башни, контрфорсы собора. Беспокойные галки, конкурирующие за местечко получше. Внутри столпотворение надгробий, алтарей, каменных плит, ковчегов: Генрих IV, Фома Бекет, архиепископ Лод, гугеноты и Эдуард, или Черный принц[21]. Бернис было не оттащить от всего этого. Экскурсоводы и стайки путешественников медленно переходили от одной достопримечательности к другой. В подземной часовне, где жили и обрели убежище гугеноты, где они молились и ткали себе одежду, Бернис задержалась, задумавшись с путеводителем в руке. Потом она остановилась на том самом месте, где был убит Фома Бекет.

Каупервуд, который видел вещи крупным планом, едва выносил мелкие детали. Его мало интересовали дела давно умерших мужчин и женщин, он был слишком погружен в живое настоящее. И он спустя какое-то время вышел наружу, предпочтя широкий простор сада с его тропинками с высаженными вдоль них цветами и видами на собор. На его арки и башни, его витражи, на это тщательно высеченное из камня святилище, еще сохраняющееся обаяние, и все это благодаря рукам и мозгам, целеустремленности и мечтам эгоистичных и озабоченных самосохранением существ вроде него. И такое огромное их число, размышлял он, идя неспешным шагом, воевали за право владеть этой церковью. А теперь они лежат в ее стенах, возвеличенные и возведенные в ранг добропорядочных, благородные мертвецы! А были ли на этой земле истинно благородные? Существовала ли когда-нибудь хоть одна душа, чье благородство ни у кого не вызывало сомнений? Он не был готов в это поверить. Мужчины – все без исключения – убивали, чтобы жить и потакали своим похотливым желаниям, чтобы воспроизвести себя в потомстве. Да что говорить – войны, тщеславие, притязания, жестокости, жадность, похоть, убийство знаменовали их истинную историю, и только слабые обращались за помощью к мифическому спасителю, или богу. А сильные использовали эту веру в бога, чтобы еще надежнее поработить слабых. И делали это с помощью таких вот храмов и святилищ. Он смотрел на все это, погрузившись в свои мысли, и его как-то тронула тщета такой громады, которая все еще была такой прекрасной.

Но мелькавшей время от времени Бернис – она внимательно замирала то над крестом, то над какой-то религиозной надписью – было достаточно, чтобы вернуть его к действительности. В ней в такие мгновения было что-то казавшееся нематериальным, какое-то интеллектуально-созерцательное изящество, отметавшее налет этой языческой современности, которая в другие времена придавала ей силу и великолепие красного цветка на сером камне. Может быть, рассуждал он, ее реакция на эти выцветшие воспоминания и формы вкупе, чего уж греха таить, с ее тягой к роскоши была не так уж чужда той тяге, что он испытывал к картинам, и тому удовольствию, которое он находил в силе. Все это наполнило его уважением, которое еще усилилось, когда, закончив экскурсию, они уже готовились возвращаться, и она воскликнула:

– Мы вернемся сюда вечером после обеда! Будет новолуние.

– Неужели? – удивленно сказал Каупервуд.

Миссис Картер зевнула и сказала, что никуда не пойдет. После обеда она пойдет к себе в номер.

– Хорошо, мама, – сказала Бернис, – но Фрэнк должен пойти – это во благо его же души.

– Вот ведь как! Значит, у меня и душа есть! – снисходительно проговорил Каупервуд. И позднее, после простого ужина в гостинице, Бернис повела его по улице. Сумерки уже опускались на городок, когда они вошли в черные, высеченные из камня ворота, которые вели во двор, а луна, новое белое перо в крыше сине-черной стали, показалась украшением самой высокой остроконечной башни вытянувшегося вверх собора. Поначалу Каупервуд, вовлеченный в капризную прихоть Бернис, покорно смотрел на луну. Но потом его потрясла многосторонность реакции Бернис. Она такая молодая, такая очаровательная, и ее так трогают цвета, формы, тайна и бессмысленность человеческих трудов!

Но Бернис думала не только о выцветших воспоминаниях и нагромождении надежд и страхов, породивших все это, но еще и о тайне и громадности безголосого времени и пространства. Как ей понять и познать все это?! Всерьез и взыскующе пытаться найти смысл или оправдание жизни! Неужели и ее собственная жизнь – всего лишь существование умной, расчетливой и безжалостной решимости добиться успехов в обществе или как-то иначе утвердить себя? Какую выгоду это принесет ей или кому-то другому? Какую красоту это создаст или вдохновит? Сейчас… здесь… в этом месте… приправленном воспоминаниями и лунным светом… она почувствовала что-то у своего локтя и в своем сердце… что-то, шептавшее ей о тишине и покое… одиночестве… удовлетворенности… желании создать что-нибудь бесконечно прекрасное, чтобы ее жизнь обрела завершенность и смысл.

Но… все это были лишь сумбурные мечты… луна околдовала ее. Зачем ей еще чего-то хотеть? У нее было все, чего может желать женщина.

– Давай возвращаться, Фрэнк, – сказала она наконец, что-то внутри нее надломилось, какое-то ощущение красоты исчезло навсегда. – Идем в гостиницу.