Последствия посещения Джаркинсом и Клурфейном Джонсона не замедлили сказаться в разговоре, который произошел в тот же день между Джонсоном и лордом Стейном в кабинете Стейна на цокольном этаже дома на Стори-стрит.

В этой связи следует сказать, что Стейн ценил Джонсона прежде всего за его коммерческую честность и безусловную практичность его предложений. Поскольку Джонсон, как всегда говорил себе Стейн, был воплощением ненавязчивой религиозности и нравственной честности, которые не позволили бы ему слишком далеко зайти в коварство и юридическое мошенничество, каким бы сильным ни было его желание добиться успеха. Приверженец закона, он все же мог искать и обходные пути с намерением использовать их ради собственного блага или чтобы досадить противникам. «Его честь побуждает его блюсти закон, но позволяет выставлять большие счета», – так кто-то сказал о нем. И Стейн соглашался с этой справедливой характеристикой. В то же время Джонсон нравился ему именно благодаря его эксцентричности, и Стейн нередко смеялся над ним за его внешне честный интерес к Международной эпуортской лиге, к ее собраниям в воскресной школе и его неколебимой приверженности к полному воздержанию от алкоголя в любом виде. В денежных вопросах он не был мелочным. Он делал довольно крупные для его дохода пожертвования церквям, воскресным школам, больницам и Саутуаркскому обществу слепых, в котором когда-то состоял членом правления, а также юридическим консультантом без жалованья.

Джонсон следил за инвестициями, страховыми ставками и обеспечивал юридическое сопровождение финансовых дел Стейна по его просьбе, причем за очень умеренную плату. А еще они разговаривали про политику, про международные проблемы в мире, и обычно, как это отмечал Стейн, Джонсон во всех вопросах оставался довольно близким к реальности. Об искусстве, архитектуре, поэзии, письмах, женщинах и нестяжательских и чисто эстетических радостях он не знал и не хотел знать ничего. Он как-то много лет назад, когда они оба были гораздо моложе, признался, что совершенно не разбирается в этих вещах. «Я рос в условиях, которые не позволяли мне узнать что-нибудь обо всем этом, – сказал он. – Я, конечно, радуюсь, зная, что мои мальчики в Итоне, а девочка в Бедфорде[12], и я лично не буду иметь ничего против развития у них эстетических вкусов. Но что касается меня, то я – солиситор и очень рад тому, что нашел свое место».

Молодой Стейн тогда улыбнулся – ему понравился жесткий реализм подобного заявления. В то же время его устраивало, что они обитают на разных социальных уровнях, и приглашения, которые Джонсон получал от Стейна – посетить его фамильное имение в Трегазале или его красивый старый дом на Беркли-сквер, – были редкими и почти всегда связанными с делом.

В данном конкретном случае Джонсон нашел Стейна вальяжно восседающим в кресле с круглыми подлокотниками и высокой спинкой, его длинные ноги были вытянуты и лежали на тяжелом письменном столе красного дерева. На нем был точно подогнанный по фигуре твидовый костюм песочного цвета, легкая рубашка кофейного оттенка и темно-оранжевый галстук, он курил и время от времени стряхивал пепел с сигареты, изучая отчет Южно-Африканской алмазодобывающей компании «Де Бирс», акциями которой владел. Около двадцати акций приносили ему ежегодно две сотни фунтов. У него было длинное землистого цвета лицо с большим немного ястребиным носом, низким лбом, проницательными темными глазами, большим решительно дружелюбным ртом и несколько выставленным вперед подбородком.

– Вот и ты! – громко сказал он, когда, предварительно постучав, к нему вошел Джонсон. – Ну что там с тобой сегодня, старый честный методист? Я что-то читал сегодня утром про твое обращение в Стикни, кажется.

– А, это, – ответил Джонсон, довольный, что Стейну это стало известно; он нервно застегнул на себе пуговицы немного помятого шерстяного офисного пиджака. – Между священниками наших разных церквей в том районе завязался диспут, а я отправился туда в качестве арбитра. По окончании диспута они попросили меня выступить с обращением, и я воспользовался случаем и поговорил с ними об их поведении. – Он, вспоминая о своем выступлении, расправил плечи и вытянулся во весь рост этаким гордым движением уверенного в себе человека. Стейн отметил его настроение.

– Беда с тобой, Джонсон, в том, – продолжил он шутливым тоном, – что тебе нужно идти либо в Парламент, либо в судьи. Но если ты примешь мой совет, то сначала изберешься в Парламент, а потом уже займешь место судьи. Ты нам еще слишком нужен здесь, чтобы отпускать тебя в судьи. – Он от души и очень по-дружески улыбнулся Джонсону, который, в свою очередь, польщенный и воодушевленный этим замечанием, благодарно улыбнулся в ответ.

– Как тебе известно, я давно уже подумываю о Парламенте. Там происходит столько всего, имеющего отношение к нашей работе, и мое присутствие в палате пошло бы нам на пользу. Райдер и Буллок постоянно об этом говорят. Да что уж там, Райдер настаивает, чтобы я участвовал в довыборах в его районе в сентябре. Он, кажется, считает, что я могу выиграть, если сделаю несколько обращений.

– А почему нет. Разве есть кто-то лучше? А у Райдера в том округе большое влияние. Я тебе советую попробовать. А если я смогу оказать тебе какую-нибудь помощь в этом деле, я или кто-нибудь из моих друзей, ты мне только скажи. Я с радостью.

– Спасибо, мило с твоей стороны, я ценю твое отношение, – ответил Джонсон. – Тут еще вот что, – с этого места он заговорил более конфиденциальным тоном, – сегодня утром у меня состоялся разговор, который может оказать на этот вопрос кой-какое влияние.

Он замолчал, вытащил платок, высморкался, Стейн же тем временем с интересом разглядывал его.

– Ну так что это за секрет?

– Ко мне пришли два человека – Уиллард Джаркинс, американец, и Уиллем Клурфейн, голландец. Они агенты и маклеры, Клурфейн в Лондоне, Джаркинс в Нью-Йорке. Они рассказали мне кое-что интересное. Ты знаешь про тот тридцатитысячный опцион, что мы дали Гривсу и Хеншоу?

Стейн, у которого поведение Джонсона вызвало некоторое любопытство и недоумение, снял ноги со стола, положил отчет, который изучал до этого, посмотрел на Джонсона колючим взглядом и сказал:

– Эта чертова Транспортная электрическая! Что с ней?

– Похоже, они недавно ездили в Нью-Йорк и разговаривали с этим мультимиллионером Каупервудом. Кроме того, похоже, что они предложили ему за его услуги по сбору средств на строительство дороги только половинную долю в этом тридцатитысячном опционе. – Джонсон иронически фыркнул. – А потом, конечно, с него причитались выплаты в сто тысяч за их услуги в качестве инженеров. – Они оба в этот момент не смогли сдержаться и опять фыркнули. – Он, конечно, отказался, – продолжил Джонсон. – В то же время похоже, что на самом деле он хочет получить полный контроль над предприятием – всё или ничего. Вероятно, по крайней мере так они мне сказали, он выразил интерес в том или ином объединении линий, о чем мы с тобой думали в течение последних десяти лет. Как тебе известно, его вытесняют из Чикаго.

– Да, известно, – сказал Стейн.

– Кроме того, я только что прочел отчет о нем, который они мне оставили. – Он извлек из кармана целую страницу нью-йоркского «Сан», в центре ее располагалось довольно точное изображение Каупервуда – рисунок, сделанный чернилами и пером.

Стейн развернул страницу, пригляделся к рисунку, потом посмотрел на Джонсона.

– А что – он неплохо выглядит, а? Энергия бьет ключом! – затем он принялся изучать печатную таблицу некоторых из холдингов Каупервуда. – Двести пятьдесят миль… и все за двадцать лет. – Потом он, прочтя абзац про нью-йоркский дом Каупервуда, добавил: – К тому же он, кажется, знаток искусства.

– Там есть абзац, рассказывающий о причинах его чикагских неприятностей, – вставил Джонсон, – насколько я понимаю, претензии к нему в основном носят политический и социальный характер.

Он замолчал, чтобы не мешать читать Стейну.

– Ой-ой, ну и заварушка! – заметил Стейн, пробежав абзац глазами. – Я смотрю, его активы оценивают в двадцать миллионов долларов.

– Все это по словам тех двух маклеров. Но вот самое интересное, что они должны были сообщить мне: он будет здесь через неделю-другую. И они хотят, чтобы я встретился с ним, чтобы обсудить не только линию «Чаринг-Кросс», которую, по их предположениям, мы собираемся вернуть, но и общую транспортную систему, о какой думали и мы.

– А эти ребята – Джаркинс и Клурфейн – они кто? – спросил Стейн. – Друзья Каупервуда?

– Ни в коем разе, ни в коем разе, – быстро проговорил Джонсон. – Напротив, они признали, что они агенты нескольких банков, искатели комиссионных у кого угодно – у Гривса с Хеншоу, или у Каупервуда, или у нас – кого им удастся заинтересовать, может быть, у всех сразу. Они ни в коем разе не являются его представителями.

Стейн иронически повел плечами.

– Похоже, они из какого-то источника прознали, что нас интересует план объединения, и хотят, чтобы я привлек кучу инвесторов и заинтересовал их главенствующим положением Каупервуда, а потом подал им эту идею объединения таким образом, чтобы они заинтересовались. За это они, конечно, просят комиссионные.

Стейн уставился на него с недоумением.

– Как чертовски приятно для всех!

– Я, конечно, отклонил эту часть с порога, – настороженно продолжил Джонсон. – Но мне кажется, что во всей этой истории есть нечто большее, чем мы видим на поверхности. Может быть, со стороны Каупервуда поступит реальный запрос, который мы с тобой захотим рассмотреть. Потому что на наших шеях все еще висят жернова «Чаринг-Кросс». Я, конечно, прекрасно понимаю, что ни одному американскому миллионеру не позволят приехать сюда и прибрать к рукам нашу подземку. Но ему остается возможность соединиться здесь с какой-нибудь группой – ты, лорд Эттиндж и Хэддонфилд – и осуществлять совместное управление. – Он замолчал, глядя на Стейна и пытаясь понять, какое впечатление произвели на него эти слова.

– Именно так, Элверсон, именно так, – сказал Стейн. – Если хотя бы некоторые инвесторы все еще заинтересованы так же, как несколько лет назад, мы можем притянуть их к борьбе. Каупервуд без их помощи не сможет тут никуда вклиниться.

Он встал и подошел к одному из окон, выглянул в него, а Джонсон продолжал говорить – о том, что Джаркинс и Клурфейн должны вернуться через несколько дней, чтобы выслушать его решение, и, может быть, стоит остеречь их: если они собираются иметь дело с ним или с кем-то другим, на кого он может оказать влияние, то они должны строжайшим образом блюсти тайну и предоставить все ему.

– Верно! – сказал Стейн.

Этот план, добавил Джонсон, обязательно должен включать не только линию «Чаринг-Кросс», но и Транспортную электрическую в качестве единственного владельца или по меньшей мере агента владельца. А потом, когда они со Стейном выяснят мнение Хэддонфилда, Эттинджа и других, они смогут хотя бы ориентировочно сказать, может ли быть заключено соглашение. После этого, вполне возможно, Каупервуд предпочтет иметь дело со Стейном и им, Джонсоном, и теми другими инвесторами, а не с Джаркинсом и Клурфейном или Гривсом и Хеншоу, которые сами по себе ничего не могут, а потому их следует исключить из игры, как обычных уличных торговцев.

Стейн полностью согласился с этим. Но, прежде чем они закончили разговор, на улице успело потемнеть. На Лондон опустился его привычный туман. Стейн вспомнил про чай, Джонсон – про юридическую конференцию. На этом они расстались в приподнятом настроении.

И вот три дня спустя – временнóй промежуток, который он счел достаточным, чтобы произвести на них впечатление собственной важностью, – Джонсон пригласил Джаркинса и Клурфейна и сообщил им, что он изложил вопрос некоторым из друзей и обнаружил, что они не против подробнее ознакомиться с соображениями Каупервуда, а потому он по приглашению мистера Каупервуда и никак иначе готов встретиться и переговорить с ним. Но только при условии, что у того не было других контактов с кем-то или договоренностей какого-либо рода. Поскольку те, кого он попытается заинтересовать, являются инвесторами, которые ни при каких обстоятельствах не позволят, чтобы их водили за нос.

На этом мистер Джонсон отправился отдыхать, а Джаркинс и Клурфейн поспешили в ближайший телеграфный офис сообщить Каупервуду о значительном прогрессе, достигнутом ими, и поторопить его как можно скорее приехать в Лондон; тем временем не будет ли он настолько добр, чтобы приостановить рассмотрение всех других предложений, поскольку грядущие переговоры будут всеобъемлющими по своему характеру.

Получив телеграмму, Каупервуд улыбнулся, вспомнив, какую суровую словесную порку он устроил Джаркинсу. Тем не менее он отправил ответную телеграмму: он сейчас очень занят, но планирует отправиться в путь приблизительно пятнадцатого апреля, а по прибытии будет рад увидеть их и выслушать их предложение подробнее. Кроме того, он отправил зашифрованную телеграмму Сиппенсу, извещая того, что он едет в Лондон и отклоняет предложение Гривса и Хеншоу. Однако не может ли Сиппенс устроить так, чтобы Гривс и Хеншоу узнали о его скором приезде, поскольку помимо них ему должны сделать другое крупное и всеобъемлющее предложение, никак не связанное с линией «Чаринг-Кросс»? Эта информация должна отрезвить и вынудить их сделать предложение, которое может быть принято, прежде чем на его рассмотрение будет представлен другой план. В этом случае в его руках будет оружие, которое будет способствовать удержанию его новых советников в определенных рамках.

И все это время он устраивал свои дела с Бернис, Эйлин и Толлифером, конкретизируя их участие в его будущих планах.